Родриго Кортес
Садовник

OCR by Ustas; Spellcheck by Vladimir http://lib.aldebaran.ru
«Родриго Кортес. Садовник»: Эксмо; Москва; 2006
ISBN 5‑699‑14604‑0

Аннотация 

Он родился изгоем. Сын нищего испанского садовника, немой и полоумный дурачок, Себастьян Хосе не знал, что такое любовь. Но умел любить своих господ – семейство богатых землевладельцев Эсперанса. Он задумал устроить им райский сад, где после смерти его господа обрели бы вечное блаженство. Для начала Себастьян похищает из склепа и закапывает в саду труп умершей доброй сеньоры Долорес. А потом каждый из членов семьи обретает свой уголок сада для упокоения. Одно плохо: некоторые из господ не спешат попасть в рай, и приходится им помочь умереть. Мертвецов становится все больше. И постепенно сад вечного блаженства превращается в огромную братскую могилу…

Родриго Кортес
Садовник

Часть I

Яркий луч заходящего солнца высветил в полутьме усыпальницы семьи Эсперанса длинный ряд серых гробниц, мраморную фигуру Девы Марии со скорбно скрещенными на груди изящными кистями, поникшие от жары головки крупных, но слабых оранжерейных роз в огромных каменных вазах и бордовые, цвета запекшейся крови лепестки на белых шестиугольных плитах пола.
Себастьян Хосе снова и снова пытался сдвинуть крышку гробницы. Острые края каменной плиты врезались в ладони до боли, но массивная мраморная крышка гробницы сеньоры Долорес Эсперанса оставалась на месте. Она была слишком тяжелой для одиннадцатилетнего мальчика. Здесь, внутри фамильной усыпальницы семьи Эсперанса, подцепить плиту было нечем.
Мальчик тяжело вздохнул и подошел к окну. Ухватился за узорчатую решетку и замер – он умел ждать. Солнце клонилось к горизонту, а значит, совсем скоро падре Франсиско степенно выйдет из храма и направится в свой скромный одноэтажный дом в сотне шагов отсюда, а вслед за ним торопливо исчезнет за храмовой оградой и его помощник Хуан Хесус.
Время тянулось медленно. Так медленно, но зримо распускаются утром цветы на клумбах у парадного подъезда огромного дома семьи Эсперанса. За горой Хоробадо скрылось желтое солнце, на долину тихо опустились густые фиолетовые сумерки, и лишь тогда резная храмовая дверь протяжно заскрипела.
Себастьян встрепенулся и прижался к решетке лицом. Падре Франсиско медленно вышел во двор, властным жестом подозвал к себе Хуана Хесуса, отдал ему последние распоряжения и подчеркнуто неторопливо двинулся к воротам. Вышел, постоял, вспоминая сотворенные за день благодеяния, улыбнулся и двинулся по выложенной булыжником дороге.
Себастьян напрягся. Вот Хуан Хесус, припадая на одну ногу, быстро обошел свои владения и лично проверил, все ли в порядке. После чего быстро засеменил к воротам, вышел, аккуратно притворил их, несколько раз перекрестился на храм и скрылся в темноте. И только тогда Себастьян тихонько приоткрыл дверь усыпальницы и выскользнул наружу. Он бесшумно прокрался в длинную лавровую аллею и, пригибаясь, побежал к храму. Обогнул его и оказался возле небольшого сарайчика. Свой садовый инструмент Хуан Хесус всегда оставлял на ночь здесь.
Себастьян рванул дверь на себя и услышал, как тяжело брякнул в петлях огромный амбарный замок. Пригляделся и удовлетворенно улыбнулся. Он знал этот старый проржавевший замок еще с прошлого года, когда помогал Хуану Хесусу ухаживать за кладбищенскими розами. Ключ к нему был потерян много лет назад, но Хуан Хесус исправно каждый вечер вешал его на дверь, старательно заботясь, чтобы тот выглядел закрытым.
Себастьян дернул замок вниз и со скрежетом вытащил рыжую от ржавчины дужку из петель. Аккуратно положил замок на землю и нырнул в темноту сарая. Пошарил рукой в углу: грабли, лопата, еще лопата, кирка, лом… Себастьян подумал и взял кирку. Ощупал острый конец, затем второй – расплющенный, опробовал, насколько прочно сидит черенок, и выбрался наружу.
Цикады уже завели свою ежевечернюю песню и стрекотали так яростно и страстно, что на расстоянии нескольких шагов сказанное вполголоса слово никто бы не услышал.
Себастьян огляделся и, пригибаясь, помчался обратно к усыпальнице.
Теперь, когда солнце село, строгие геометрические формы гробницы сеньоры Долорес еле угадывались в темноте. Себастьян подошел к гробнице, примерился и ударил киркой, точно попав под крышку. Взялся поудобнее, налег на кирку, поднатужился, и крышка тихонько сдвинулась в сторону. Себастьян примерился и ударил еще раз. Затем он налег всем телом на крышку, и она отошла уже на значительное расстояние.
Изнутри отчетливо запахло гнилью. Сердце Себастьяна Хосе отчаянно заколотилось.
Он схватил кирку и, раз за разом втыкая ее в щель между крышкой и гробницей, сдвинул крышку со своего места на треть, а затем, забравшись наверх, уперся в каменный край гробницы босыми ступнями и, едва сдерживая охвативший его восторг, сбросил крышку на пол.
Стены усыпальницы содрогнулись от раздавшегося грохота. Себастьян испуганно сжался, но тут же сообразил, что никто этого грохота не услышит, и, прикусив от напряжения губу, опустился в гробницу.
Худенькое тело покойной сеньоры Долорес было здесь – он почти сразу коснулся его коленом. Некоторое время Себастьян собирался с духом, а затем осторожно провел по мертвому телу вспотевшей ладонью, и невидимое в темноте черное шелковое платье восхитительно ласково и нежно заскользило меж пальцев.
Себастьян вдруг нащупал уже начавший разлагаться колючий стебель оранжерейной розы, еще один и еще, и его передернуло от омерзения. Он принялся сгребать их в кучу и решительно вывалил сопревший за день букет наружу. Проверил, не осталось ли чего еще, и выбрал все до последнего стебелька. И лишь затем аккуратно прилег рядышком, положив пылающую голову на мягкий, прохладный живот сеньоры Долорес.
Она бы никогда не позволила ему сделать это при жизни, разве что разрешила бы немного посидеть у ее колен или подать веер или книгу. Но теперь сеньора Долорес была само терпение.
Она уже пахла несколько сильнее, чем при жизни, но этот запах был куда менее силен, чем запах полежавшей на солнце форели и уж точно ни в какое сравнение не шел с жутким запахом гнилых цветов.
Себастьян вдруг почувствовал, что его одежда снизу начала подмокать, и вспомнил красивые, отливающие радужными бликами кубики льда, которыми Хуанита и Кармен обкладывали тело сеньоры Долорес вплоть до похорон. Конечно, Себастьян не смел подойти и потрогать эти кубики, но ему уже доводилось держать лед в руках – в ту зиму, когда однажды оставленная в ведре вода замерзла, и он прекрасно помнил, что тот на ощупь скользкий, холодный и мокрый.
Себастьян вздохнул, ухватился за острый каменный край гробницы и приподнялся. Ласково провел ладонью по телу сеньоры Долорес, нащупал ее маленький острый подбородок, впалую щеку, лоб, погладил аккуратно притянутые к маленькому, почти детскому черепу волосы, развернулся, взял ее за плечи поудобнее и потянул на себя…
Больше получаса ушло у Себастьяна на то, чтобы вытащить труп из гроба, и вот наконец мальчик вместе с телом сеньоры Долорес Эсперанса оказался снаружи. Стояла душная апрельская ночь.

***

Несмотря на поздний час, в доме Эсперанса не спали. Необычная для столь ранней весны жара и долгий утомительный обряд похорон изрядно обессилили всех, но это оказалось только началом. Почти сразу пришлось принимать специально приехавшего из Сарагосы нотариуса и заслушивать длинное, на два с половиной часа, последнее послание сеньоры Долорес Эсперанса, в котором детально расписывалось, кого и за что она любит и кому что следует передать после ее смерти.
Наследство, заключавшееся в маленьком земельном наделе в далекой Галисии да предметах личного обихода, никого из выросших и давно вставших на ноги детей особенно не интересовало. И теперь, когда все слова скорби, любви и уважения были сказаны, молитвы неоднократно прочитаны, а имущество покойной нашло своих новых владельцев, оказалось, что говорить им друг с другом просто не о чем.
Только глава семейства семидесятичетырехлетний сеньор Хуан Диего Эсперанса, казалось, этого не замечал. Он сидел во главе длинного, уставленного снедью дубового стола, хмуро глядя на приехавших на похороны двух сыновей и среднюю по возрасту дочь.
– Как идет твоя служба, Гарсиа? – повернулся он к старшему сыну.
– Через месяц – на Балеарские острова, – сухо ответил сорокатрехлетний офицер и промокнул салфеткой пышные рыжие усы.
– А как же Лусия и Пабло? – озабоченно спросил старик. – Так и останутся в Танжере? Или, может, пусть у меня поживут, пока ты не устроишься?
– Я еще не решил, папа. Но можно и так.
– Ладно, это мы с тобой еще обсудим, – кивнул старик и, несколько посуровев, развернулся к младшему. – А как твоя учеба в Военной академии, Сесил?
– Хорошо, папа, – не поднимая головы, отозвался тот.
– А что это за история с дракой, о которой я узнал от Франсиско? Сколько можно за тебя хлопотать? Ты же не в борделе служишь – в армии…
Сесил густо покраснел.
– Генерал Франко… превосходный офицер, – с трудом выговорил он, – но, поверьте, папа, у меня были основания.
– И какие? – пронзительно, в упор посмотрел на сына старик.
– Эти… лавочники…
– Ну?
– Они оскорбили имя королевского дома.
Отставной полковник армии Его Величества сеньор Хуан Диего Эсперанса растерянно заморгал и откинулся на высокую резную спинку стула.
– Неслыханно! А Франсиско об этом знает?! Ты сказал ему?!
Сесил опустил голову еще ниже.
– Сеньор Франко не считает возможным попустительствовать нарушениям воинской дисциплины, вне зависимости от причин, – медленно проговорил он. – И я, как и все остальные курсанты нашей академии, его в этом поддерживаю. Некоторое время старик думал, а потом снова нахмурился.
– И… что они… как они… оскорбили?..
Сесил поджал губы, а Гарсиа недовольно поморщился.
– Не надо, папа. Только не в нашем доме.
– Нет, я хочу знать! – Сеньор Эсперанса ударил кулаком по столу так, что задребезжала посуда. – Говори!
Сесил побледнел:
– Они сказали… сказали, что Его Величество король Альфонсо XIII… не годится даже на то, чтобы подавать покойному генералу Примо де Ривера домашние тапочки.
Старик побагровел, тяжело задышал, но взял себя в руки и только смущенно пробормотал:
– Неслыханно… И это – испанцы!
– Перестаньте, папа, – поморщилась сидящая в самом конце стола красивая женщина лет тридцати. – Все они хороши: что Ривера, что этот новый, Беренгер…
В доме стало еще тише. Некоторое время казалось, что грозы не миновать, но, вопреки ожиданиям, сеньор Эсперанса лишь горестно вздохнул.
– Ох, Тереса… – покачал он головой. – Хорошо еще, что мать твоя этого не слышит. Столичная жизнь тебя совсем испортила… Я вообще не понимаю, куда смотрит твой муж…
– На девок он смотрит, – откинула голову назад женщина.
– Тереса!
– А что, я не права? Но знаете, папа, меня это уже не касается…
Мужчины разом насторожились.
– Да‑да… – Тереса резко бросила салфетку, встала из‑за стола и под недоуменными взглядами братьев и отца пошла к дверям, но на пороге внезапно остановилась. – Мы больше не живем вместе.
– Как это? – опешил сеньор Эсперанса.
– Я решила развестись.
Раздался грохот, и выронившая поднос Хуанита бросилась собирать осколки.
Сеньор Эсперанса вскочил со стула, но схватился за сердце и буквально рухнул обратно.
– Гарсиа… – изменившимся голосом прохрипел он. – Ружье… Принеси мне ружье…

***

Себастьян избрал не самый короткий, но самый лучший и безопасный путь. Протащил сеньору Эсперанса вдоль целого ряда фамильных склепов знатных городских семей и продрался вместе с ней сквозь старые кусты шиповника к. высокой церковной ограде, туда, где, как он давно заметил, один из прутьев был выломан.
Себастьян упорно тащил свой драгоценный груз вперед, и, когда из‑за горы вышла полная луна, они с сеньорой Долорес были в каштановой роще, тянущейся вдоль реки. И только здесь Себастьян остановился.
Аккуратно, так, чтобы ей было удобно, он уложил сеньору Долорес под огромным старым каштаном и замер. Только теперь Себастьян всерьез задумался о том, что будет делать дальше.
Пожалуй, нужно было бы взять в каморке Хуана Хесуса садовую тачку, но мальчик вспомнил, как отчаянно громко она скрипит… А шуметь сейчас было совсем не с руки.
Серебряный блик лунного света, пробившийся сквозь плотную листву, упал на лицо покойной сеньоры, высветив отливающую серебром седину, глубокие морщины на лбу и слегка приоткрытый рот. Себастьян на секунду задумался, а затем расстегнул охватывавший талию сеньоры Долорес тонкий кожаный поясок. Потом он взялся за подол черного шелкового платья.
Платье с хрустом разошлось пополам, обнажив затянутые в длинные кружевные панталоны ноги сеньоры Долорес и закрывающий грудь плотный корсет.
Некоторое время Себастьян любовался красивыми заклепками и ровными швами корсета, но потом как очнулся и принялся быстро распускать платье на длинные тонкие полосы и не остановился, пока не порвал его целиком. Затем немного повозился и развязал шнурки корсета. Вытащил его из‑под спины сеньоры, положил справа от безмолвного тела и подивился тому, до чего же сеньора Долорес Эсперанса на самом деле щуплая.

***

Известие о том, что Тереса наплевала на приличия и решилась пойти на развод, повергло мужчин дома Эсперанса в такой шок, что обо всем остальном, включая только что состоявшиеся похороны, просто забыли.
В семье Эсперанса давно знали, что брак Тересы и Луиса Марии Альдани с самого начала был не слишком удачным. Унаследовав от отца довольно крупное состояние – два больших магазина в Сарагосе и плодородные земли, Луис Мария предпочел оставить имущество на управляющего и жить и делать карьеру в Мадриде.
Молодой Альдани подавал блестящие надежды. Он вращался в высшем свете Мадрида, был принят при дворе, заводил важные знакомства среди влиятельных лиц в окружении самого Примо де Риверы. Такой образ жизни требовал денег. В конечном счете менее чем за десять лет Луис Мария умудрился прокутить все свое состояние. Казалось, Луис Мария совсем уже поставил на себе крест.
Трудно сказать, в чем тут дело: то ли Мадрид оказался беспощаднее, чем ожидалось, то ли сам Альдани упустил что‑то важное… В любом случае его еще можно было как‑то понять, но то, что собиралась выкинуть Тереса, уже не лезло ни в какие ворота.
Возбужденные голоса и даже крики доносились из столовой, где собрался семейный совет, до поздней ночи. Но к трем утра уставший за день сильнее других старик сдался и теперь сидел, скорбно подперев подбородок сухой желтой кистью. И только братья все еще пытались повлиять на упрямую Тересу.
– У тебя же дочь! – болезненно морщился младший брат Сесил. – Ты подумала, какой пример может подать ей такое распутное поведение?! Что бы сказала наша мама, если бы могла тебя слышать?
Слова сына заставили сеньора Хуана вновь вмешаться в затянувшийся спор.
– Все, Тереса! – стукнул он по столу. – Надоело! Ты сегодня же возвращаешься домой и миришься с мужем!
– Ни за что!
Сеньор Эсперанса выпрямился на стуле:
– Тогда останешься у меня. До тех пор, пока не передумаешь.
Тереса только гордо вскинула голову.
– А о том, что у меня в Мадриде работа, а у маленькой Долорес – школа, вы, папа, не подумали?
– Никакого тебе Мадрида, пока не одумаешься, – жестко ответил старик. – Уж я‑то прослежу, чтобы ты не позорила мое честное имя! Еще не хватало, чтобы люди показывали мне вслед пальцем, а тебя, дочь Долорес Эсперанса, царствие ей небесное, называли падшей!

***

Чтобы вырубить подходящие жерди, Себастьяну пришлось возвращаться в усыпальницу за киркой. Он оставил сеньору Долорес, ее корсет, пояс и растерзанное платье под каштаном, продрался обратно сквозь шиповник, прошел мимо череды освещенных полной луной склепов, нырнул в темноту фамильной усыпальницы семьи Эсперанса и нащупал брошенную кирку. Прошел к ограде, перерубил сплющенной стороной кладбищенского инструмента два молодых ствола бузины, избавился от веток и бегом возвратился к оставленной в одиночестве даме. Быстро протянул узкий кожаный поясок сеньоры сквозь петли корсета, привязал концы пояса к жердям и натянул корсет на себя. Упряжь получилась, что надо, а жерди приходились чуть ниже подмышек.
Себастьян сбросил упряжь на землю и кинулся заплетать черные шелковые полосы в тонкие, но прочные косички. Натянул несколько штук между жердями и осторожно перевалил тело сеньоры на приготовленное ложе. Секунду подумал и крепко‑накрепко притянул оставшимися шелковыми веревками узкие щиколотки и запястья сеньоры к жердям. Такая, распятая между жердями изготовленной им волокуши, она уже не могла свалиться по пути. Себастьян удовлетворенно качнул головой, впрягся в корсет, всем телом подался вперед и стронул поклажу с места.

***

Себастьян Хосе Эстебан родился в семье садовника. Садовником был его погибший от руки пьяного солдата прадед; лучшим в округе садовником считался его попавший под лошадь еще до рождения внука дед, садовником стал и отец. Матери Себастьян не помнил, но, как говорили, до того рокового дня, когда ее нашли в петле, она успела проявить изрядный вкус к фигурной стрижке кустов и формированию многоцветных и помпезных по моде того времени клумб. А потому вопроса, кем станет Себастьян Хосе Эстебан, попросту не существовало. Ни врожденная волчья пасть, ни его немота этой профессии не мешали.
В свои одиннадцать лет Себастьян мог часами разминать пальцами торф для грунта, знал, когда коровий навоз начинает созревать, разбирался в тонкостях обрезки кустов и был способен щелкать увесистыми садовыми ножницами от рассвета до полудня.
Пока он работал, его не били. Разумеется, от пятничной порки это не спасало, но именно к пятнице у отца, как правило, кончались деньги, поэтому в пятницу он чаще всего был трезв и относительно безопасен.
Бывало, что и в пятницу отец настолько увлекался, что Себастьяну приходилось спасаться бегством, но он знал опасные симптомы наизусть. Сначала отец порол его без всякого энтузиазма, исключительно для порядка, но когда на спине Себастьяна появлялась первая кровь, лицо отца краснело, становилось багровым, глаза все больше стекленели, а кончик языка высовывался изо рта. И вот тут приходилось держать ухо востро.
Избежать наказания было невозможно, а защищаться – слишком опасно. Себастьян на собственной шкуре проверял: если он сопротивляется, отец заводится гораздо быстрее. Но и чрезмерное терпение приводило к тому же результату, и вот тогда приходилось спасаться бегством.
Это тоже была целая наука, и Себастьян прекрасно знал, где расположены запретные территории. Нельзя было бежать в сторону господского дома, на кухню или на конюшню. До самого заката, пока сыновья местных лавочников и мясников ловили в ручье форель, нельзя было появляться и в каштановой роще. Семнадцатилетние переростки могли перещеголять в жестокости кого угодно. Но всего беспощадней наказывалась попытка вырваться в город.
После нескольких подобных попыток Себастьян поумнел и приспособился прятаться на крыше собственного дома. Если отец был достаточно пьян, то не мог забраться вслед, а если был еще слишком трезв, Себастьян всегда успевал спрыгнуть. В таком случае погоня приобретала совершенно безнадежный характер, а наказание переносилось на субботу.
Правда, совершенно неожиданно он получил изрядную передышку. По субботам, сразу после получения жалованья, в доме семьи Эсперанса стал появляться падре Франсиско.
Это означало, что вся дворня, включая отложивших еженедельные покупки кухарок и вынужденного оставаться трезвым отца, должна собраться на чудной зеленой лужайке возле конюшни и почти до самой вечерней службы слушать душеполезные рассуждения отца Франсиско о пользе труда в жизни земной и последующем вечном отдохновении в жизни небесной.
Это были, пожалуй, самые лучшие дни. Падре сажал его рядом с собой на маленькую деревянную скамеечку, называл образцом безгрешности и трудолюбия и беспрерывно гладил по голове, а позднее, когда все расходились, уводил по аллее в глубь сада и, в искреннем восхищении чистотой этого ребенка, начинал ласкать его все сильнее, а дышать все чаще, потом внезапно бурно краснел и дрогнувшим голосом отправлял прелестное дитя помогать своему родителю в его праведных и нелегких трудах.
Разговоры о боге нравились Себастьяну. Благодаря этому висящему на кресте, похожему на конюха Энрике голому мужчине он каждую неделю по нескольку часов был освобожден как от необходимости работать в саду, так и от пьяных воспитательных инициатив отца. Нет, конечно же, Себастьян знал, что его ждет, когда падре насытит свою жажду просвещения и мальчику придется вернуться в маленький домик под большим деревом в сотне метров от границы огромного господского сада, и все равно эти два часа его словно оберегал сам господь – бесконечно добрый и такой же ласковый, как падре.
Счастье длилось недолго. Старый сеньор Эсперанса поговорил с падре Франсиско, и вся его душеспасительная деятельность как‑то быстро сошла на нет, а кухарки вернулись на кухню. Но кое‑что полезное от этих недолгих прогулок по саду в обществе падре осталось. Отец вдруг стал прятать от сына глаза, а его воспитательные меры утратили былую масштабность. А однажды он продержался трезвым около двух месяцев и после очередного дня выплат исчез на сутки и вернулся с помятым латунным дистиллятором.
С этого дня он выпивал не чаще одного‑двух раз в месяц, в основном когда возникала необходимость продегустировать прошедший через дистиллятор напиток, а к обязанностям Себастьяна прибавилась еще одна – по всему господскому саду собирать опавшие фрукты и корзинами приносить их в грот на самом краю огромного сада.
Отец все чаще стал исчезать по ночам, неплохо одевался и все больше и больше обязанностей по уходу за садом перекладывал на подрастающего сына. Себастьян же нет‑нет да и сбегал в храм поглазеть на огромное распятие Христа. Теперь он точно знал, что этот деревянный бог, если захочет, может очень и очень многое.

***

Мужчины разошлись по своим спальням, а Тереса вышла на большую, нависающую над садом террасу. Она понимала, что не сможет объяснить отцу и братьям, что значит неделями ждать, когда муж соизволит снизойти до собственной жены, предпочитая пропадать у дешевых актрисок; что значит, когда тот, кому она поклялась в вечной верности у алтаря божьего храма, приходит пропахший тошнотворно сладкими духами, фальшиво целует ее в лоб и снова исчезает якобы в банк или к своему министерскому другу.
«Ложь, – думала она. – Вот что такое наш брак. Одна только ложь!» Теперь Тереса вовсе не была уверена в том, что Луис не лгал и у алтаря, и очень жалела, что ей не хватило отваги уйти раньше – раз и навсегда.
– Не спишь?
Она обернулась. Это был Сесил.
– Нет, Сесил, что‑то не спится.
Он подошел и встал рядом. Цикады надрывались так яростно, словно пытались изобличить перед небесами всех и вся.
– Душно.
Она кивнула. Сесил всегда был ей ближе остальных, но даже он не решился бы поддержать сестру в такой ситуации.
– Знаешь, Тереса, я тебя в чем‑то понимаю… – вздохнул он. – Но пойми и ты: даже если Его Святейшество разрешит тебе развод, а это почти невозможно… у тебя ведь есть маленькая Долорес. Как ты ей это объяснишь? А главное, как она это объяснит своим подругам?
Тереса задумалась. Она сама понимала, как сложно будет и ей, и ее десятилетней дочери. Рассчитывать на цивилизованное отношение к разводу, как во Франции или Германии, ни ей, ни ее дочери не приходилось. Да и не даст ей папа Пий развода, нечего и надеяться…
– Не знаю, – вздохнула она. – Если бы мама была жива, она бы что‑нибудь подсказала…

***

Тащить тело сеньоры Эсперанса даже на волокушах было тяжело, а многочисленные подъемы и спуски отнимали слишком много сил. Себастьян стал все чаще останавливаться, и с каждой новой остановкой отдых становился все длиннее, а переходы все короче. Дважды он натыкался на парочки влюбленных, один раз ему встретился припозднившийся рыбак, и тогда он уходил с тропы и, поминутно спотыкаясь, тащил тяжелеющее час от часу тело по зарослям.
Но самое страшное произошло на последнем, пожалуй, самом крутом подъеме. Уже почти наверху изящный кожаный ремешок сеньоры Долорес лопнул, волокуши оторвались от корсета и вместе с телом резко съехали вниз, обо что‑то зацепились, перевернулись и… покатились вниз по склону.
Себастьян бросился догонять мертвую сеньору, но куда там… Когда он все‑таки спустился и осмотрел волокуши, то растерянно всхлипнул: порвался не только ремешок, лопнули несколько стягивавших жерди шелковых веревок, и найти им замену прямо сейчас было просто негде.
Стиснув зубы, Себастьян терпеливо связал порвавшиеся концы, впрягся в волокуши и, хватаясь за корни и невысокие жесткие кусты, начал подъем снова.
Он смертельно устал, тело сеньоры провисало между жердей, затем начало цеплять землю, мешая идти, и когда он поднялся на самый верх, то упал рядом с сеньорой Долорес, чувствуя, что не может двинуться.
Небо на востоке уже приобрело сиреневый цвет, и Себастьян знал: пройдет совсем немного времени, столько, сколько нужно, чтобы натаскать в африканскую оранжерею семьи Эсперанса десять‑двенадцать ведер воды, и небо станет розовым. А потом поднимется солнце.
Он поднялся через силу и внимательно осмотрел груз. Само тело за время пути почти не пострадало, но вот кружев на подранном кореньями нижнем белье сеньоры Долорес практически не осталось, как не было и обеих туфель на маленьких сухих ножках, а на шее – жемчужного ожерелья.
Себастьян взглянул вниз и увидел его. Порванное попавшимся на пути корешком ожерелье лежало совсем рядом, всего‑то шагах в двадцати. Он посмотрел на уже розовеющее небо, затем – на волокуши с телом сеньоры Долорес, вздохнул и все‑таки заставил себя спуститься. Осторожно снял ожерелье с корешка, оскальзываясь на сыпучем склоне, вернулся наверх, секунду размышлял, а затем сунул его за воротник белой нижней рубашки сеньоры и снова влез в свою упряжь.

***

Сразу не скажешь, что было тому причиной – слишком уж напряженный, суматошный день или на редкость душная ночь, но спал падре Франсиско ужасно. Раз шесть он поднимался, чтобы выпить воды, и даже облился ведром омерзительно теплой, почти горячей воды из дубовой кадки, а в четыре утра понял, что больше не может.
Он поднялся, надел новое тонкое, сшитое на заказ в Мадриде, белье, затем – сутану и торопливо, радуясь тому, что попадет в божественную прохладу самого высокого и просторного городского здания еще до восхода солнца, побрел к храму. Миновал ворота и, подчиняясь многолетней привычке, двинулся вкруг двора посмотреть, все ли в порядке. И, едва сделав первый поворот, остолбенел. Дверь в сарай с садовым инструментом была распахнута настежь!
– Ну, я ему покажу… – пробормотал падре Франсиско. – Сколько раз ведь говорил, что все должно быть в идеальном порядке! А вдруг ему завтра придется предстать перед господом?
Он сокрушенно покачал головой и встревоженно взглянул на восток. Обещающая скорое наступление жары тонкая розовая полоска восхода ширилась на глазах.
Падре Франсиско стремительно пошел мимо посаженной по его инициативе молодой лавровой аллеи, ведущей к фамильным склепам первых семей города, и мысленно похвалил себя за эту дельную мысль – аллея смотрелась превосходно. Скользнул взглядом по склепу семейства Эсперанса и застыл от удивления: дверь склепа была открыта.
«Может, старик? – подумал он. – Молодые – вряд ли. Хуан тоже без моего указания убирать не пойдет… Да и второй ключ только у меня…»
Падре Франсиско хмыкнул и, придав себе подобающий – торжественный и одновременно скорбный – вид, направился по аллее к склепу. Прокашлялся перед входом, с удовлетворением отметил торчащий из замочной скважины ключ и степенно шагнул внутрь.
– Сеньор Эсперанса… – тихо позвал он. – Это вы бодрствуете у ложа вечного покоя рабы божией Долорес?
Никто не ответил.
Падре Франсиско прошел дальше, несколько раз зажмурился, чтобы глаза быстрее привыкли к темноте, и приблизился к гробнице. Нащупал ее край, наклонив голову долу, возложил на него свою ладонь и почувствовал, что пальцы провалились.
Он приблизил глаза к гробнице, и сердце его зашлось и ухнуло куда‑то вниз…
Гробница была пуста.

***

Сначала падре Франсиско попытался убедить себя, что это сон. Он быстро ущипнул себя за руку, но уже и так понял, что все происходит наяву.
– Бог мой! За что?! – жалобно – даже не взмолился – заскулил он.
Он уже знал: ему предстоят крупные неприятности. Учитывая общественное положение семьи Эсперанса, очень крупные.
Падре шумно вздохнул. Если это грабители, тело сеньоры Долорес наверняка еще здесь, и его можно вернуть обратно и тихо, еще до начала утренней службы, все восстановить…
Он кинулся обыскивать склеп, но внезапно споткнулся, рухнул на пол и замер. Прямо под его ладонями прощупывались крупные колотые куски мрамора.
«Крышка! – понял он. – Вдребезги. Господи! За что?!»
Падре Франсиско вскочил и, поскуливая от ужаса, обежал склеп. Заглянул за каждую усыпальницу, обошел кругом статую Пречистой Девы Марии, судорожно обыскал пространство за высокими каменными вазами – пусто!
– Не может быть! – пробормотал он и уже тщательнее, заставляя себя обращать внимание на каждую деталь, осмотрел склеп еще раз.
Тела покойной сеньоры Долорес не было.
Падре снова заглянул в гробницу, ощупал ее рукой изнутри, с непонятной даже ему самому надеждой потрогал снаружи и, скрипнув зубами, выскочил из усыпальницы. Обежал все склепы, осмотрел каждый лавровый куст, побежал вдоль ограды и здесь как споткнулся. Один из увенчанных копьевидным наконечником прутьев был выломан.
Падре Франсиско бросился к проему в ограде и тут же увидел на ветке шиповника тоненькую черную ленточку. Схватил ее, потер между пальцами… все‑таки понюхал и, ощутив еле уловимый запах гнилых цветов, сел на землю и заплакал. Прямо за оградой, метрах в тридцати, простиралась огромная каштановая роща – там даже табун лошадей не найти, не то что маленькую, хрупкую покойную сеньору.
«Господи! Как же я им скажу?!»

***

Себастьян тянул свою ношу сколько мог, но, когда спустился со склона к мосту через реку, понял, что пора остановиться. Небо уже стало голубым, а вершины далеких гор были ярко освещены стремительно поднимающимся из‑за горизонта светилом.
Там впереди, за дорогой, и справа и слева от моста простирались голые, покрытые редкой травой сопки, – ни спрятаться, ни укрыться, а пройдет не более часа, и по ведущей в Сарагосу дороге потянутся караваны подвод и редкие, но крайне шустрые автомобили крупного городского начальства.
Себастьян сжал жерди как можно крепче и на нетвердых, подгибающихся ногах побрел вместе с волокушами вниз, под мост. Съехал по осыпи, в последний миг удержался, чтобы не покатиться вниз на торчащие из бурлящей воды камни, и из последних сил затащил тело сеньоры Эсперанса под упирающийся в берег пролет моста. И тут же солнце вырвалось из‑за темно‑синей горы.
Себастьян зажмурился, отвернулся и внезапно заметил на щеках и скулах сеньоры Долорес крупные капли пота. Он наклонился над морщинистым желтым лицом и осторожно коснулся одной из капель пальцем. Та оказалась холодной как лед. Попробовал – несоленая.
Нечто подобное он видел, когда отец выносил из грота бутылки с выгнанным на латунном дистилляторе и уже охлажденным винным спиртом. Сначала бутыли стояли как ни в чем не бывало, затем начинали покрываться испариной, затем по их гладким бокам начинали течь струйки, и в конце концов около бутылок образовывалась целая лужа.
Себастьян нахмурился; он совсем не был уверен, что сеньора Долорес не начнет потеть так же сильно и что это не испортит ее тело. Кроме того, он гораздо сильнее начал чувствовать исходящий от нее запах, а главное, его почуяли мухи, и возле сеньоры уже крутились две большие зеленые красавицы.
Себастьян выполз из своего укрытия, подошел к склонившемуся над рекой орешнику и отломал самую пышную ветку, какую нашел. Подумал, что сеньору Долорес лучше будет укрыть целиком, и сломал еще четыре ветки, нырнул под мост, отогнал от сеньоры мух и тщательно укрыл ее тело ветками. Сел рядом, подтянул колени к груди и замер. Он очень устал.

***

Когда взмокший, задыхающийся падре Франсиско прибежал к дому алькальда сеньора Рауля Рохо, солнце уже вышло из‑за гор. Не обращая внимания на приличия, падре промчался по мощенной тесаным камнем дорожке к высокой резной двери и что было сил заколотил в нее кулаками.
Никто не открывал.
Он ударил в дверь еще раз и еще, развернулся и начал бить в нее ногой, и только потом вспомнил, что есть же звонок, и рванул за витой шнур.
Дверь дрогнула, падре отскочил в сторону, дождался, когда ее откроют, и, отбросив дворецкого в сторону, ворвался в полутемную переднюю.
– Где… сеньор Рохо?..
– Спит… – удивленно ответил дворецкий.
– Буди, ради всего святого, что у тебя еще осталось… – выдавил падре, прошел в гостиную и рухнул в кресло у камина.

***

Когда сеньор Рохо услышал эту странную весть, он решил, что падре свихнулся. Он еще раз переспросил, уверен ли падре Франсиско в том, что тела сеньоры Долорес Эсперанса в склепе нет, но когда услышал эти подробности об оставленном в двери ключе, вдребезги разбитой тяжелой мраморной крышке и выломанном пруте ограды, о найденном в кустах шиповника тоненьком черном лоскутке, – по спине алькальда пробежал мертвящий холодок.
– Черт побери! – растерянно пробормотал он и упал в кресло рядом с падре. – Только этого мне не хватало!
– Ради всего святого! – взмолился падре. – Зачем же такие слова?
– Извините, ваше преподобие…
Алькальд взглянул на календарь. Было 9 апреля 1931 года, и это означало, что до муниципальных выборов осталось ровно три дня.
Кто, как не алькальд, знал, какое влияние в городе имеет семья полковника Эсперанса, и кто, как не алькальд, мог представить, какими неприятностями грозит происшедшее и падре Франсиско, и начальнику полиции, но главное – лично ему, алькальду. Потому что, если тело не будет найдено и возвращено в семейную усыпальницу, а преступники наказаны, причем в кратчайшие сроки, можно забыть не только об этих выборах, но и вообще о собственной политической карьере.
Надо было действовать – энергично и с толком.
Сеньор Рохо спешно отправил дворецкого поднимать на ноги начальника полиции, а сам послал Паблито за одеждой на второй этаж и, не стесняясь присутствия духовного лица и не прекращая выяснять обстоятельства дела, начал одеваться. Обстоятельства выяснялись пренеприятные.
Во‑первых, кто бы ни были неведомые налетчики, они имели доступ к ключам от склепа – либо в храме, либо в доме Эсперанса. И то и другое пахло скандалом.
А во‑вторых, это определенно не были грабители могил, коих в последнее время благодаря так называемым археологам, а проще сказать, безбожникам, развелось чересчур много. Впрочем, даже если бы склеп посетили грабители, это вызвало бы небывалый скандал. Но исчезло тело!
Алькальд вдруг вспомнил, как ему рассказывали друзья из Сарагосы, что еще недавно, каких‑нибудь двести лет назад, в Испании похищались тела для медицинских опытов, и ему стало нехорошо. Представить себе, что тело благородной сеньоры, возможно даже частично обнаженным, ляжет на мраморный стол, чтобы предстать перед любопытными взглядами десятков так называемых «ученых», а то и студентов, он не мог.
Впрочем, была еще одна возможность, но о ней алькальд даже подумать боялся.
Дело в том, что совсем недавно сеньор Эсперанса поднял плату за землю, и в результате кое‑кто из арендаторов оказался на грани разорения. И как бы ни хотелось сеньору Рохо ошибиться, но похищение мертвого тела из фамильного склепа семьи Эсперанса более всего походило на месть – изощренную и жестокую.
Алькальд вздохнул. Времена менялись, и менялись не в лучшую сторону. А уж швали всякой поразвелось! Он вдруг вспомнил, что на днях порассказали ему друзья из тайной полиции Сарагосы, и зябко поежился. Все эти анархисты, бомбисты, коммунисты… жгут на площадях портреты государя, требуют прав на автономию и разводы. От этой публики можно ждать чего угодно! А уж для того, чтобы можно было покрасоваться перед «народом» и утереть нос власти, они мать родную из могилы вытащат, не то что богатую и уже в силу этого ненавистную сеньору Долорес.

***

Когда по единственному в городе мосту прямо над головой Себастьяна провели первую отару овец, он поднялся и внимательно оценил свое укрытие. Оно никуда не годилось: отец нашел бы его здесь мгновенно.
Себастьян тщательно осмотрел подходы к мосту, прикинул расстояние до ближайших зарослей, снова оглядел опоры моста и удовлетворенно улыбнулся. Лежащие на опорах дубовые балки были достаточно широки, не менее полутора его локтей шириной. Когда‑то на них крепился настил, но после позапрошлогоднего наводнения опоры укрепили, нарастили, а сверху положили еще один ряд балок и новый настил. Но и старые балки остались, и сеньора Долорес на такой балке превосходно умещалась.
Себастьян быстро подтащил волокуши поближе, напрягся и поставил их почти стоймя. Размякшее от жары тело сеньоры Долорес тут же провисло, но, привязанное к жердям крепкими, скрученными из ее собственного платья шнурами, не падало. Он приподнял нижнюю часть волокуш и, кряхтя от натуги, в два приема затолкал свой груз на балку. Осторожно поправил его, убедился, что отсюда тело сеньоры никуда не денется, и сам забрался на соседнюю балку. Повернулся на бок, поджал колени к животу и закрыл глаза.
Вчера вечером отец повез продавать очередную партию винного спирта, и Себастьян знал: раньше ночи он уже не вернется и сына не хватится. А вот необходимость вернуться до вечера, чтобы успеть полить цветы, беспокоила его очень сильно. И если бы не сеньора Долорес… Себастьян грустно вздохнул. Он не мог оставить старую сеньору одну.

***

Когда начальник городской полиции лейтенант Мигель Санчес прибыл в дом алькальда, там уже все поднялись. Жена сеньора Рауля Рохо, не видевшая мужа таким возбужденным с 1923 года, когда положение королевского дома пошатнулось и на помощь короне пришел генерал Примо де Ривера, не на шутку встревожилась, разбудила детей и прислугу.
Так что, когда к дому подъехала вызванная из гаража машина алькальда, во дворе собрались все, кто был в доме. Но сеньор Рохо этого, казалось, даже не заметил; лишь стремительно забрался на заднее, пассажирское, сиденье служебного «Шевроле» и раздраженно указал начальнику полиции на место рядом с собой:
– Садитесь, Мигель.
– Что случилось, сеньор Рохо? – насторожился начальник полиции. Никогда прежде алькальд не снисходил до того, чтобы ездить с ним в одной машине.
Алькальд сокрушенно покачал головой. Этого сопляка Мигеля Санчеса прислали к нему в город из Сарагосы четыре месяца назад, когда прежний начальник полиции скоропостижно скончался, и сеньор Рохо имел все основания полагать, что он еще хлебнет горя с этим молокососом.
– Тело сеньоры Долорес пропало, – сквозь зубы процедил он.
– Как пропало? – растерялся лейтенант Санчес. – Куда оно могло пропасть?
– Не знаю! – раздраженно вспыхнул алькальд. – Вот вы мне и скажете, куда именно!
– Кто сообщил? – мгновенно взял себя в руки молодой начальник полиции.
– Падре Франсиско. Четверть часа назад у меня был. Сказал, мраморная крышка усыпальницы разбита, а тела нет.
У лейтенанта перехватило дыхание. Он старался не торопиться с выводами, но предчувствия были самыми нехорошими.
– А где падре сейчас? – холодея, спросил он. – И вообще, хорошо ли он осмотрел место происшествия? Да и кому нужен труп?
– Вот вы это и выясните, – буркнул алькальд. – Я сам еще не все понял.
Оба умолкли, и лейтенант Санчес, действительно еще слишком молодой для должности начальника полиции, пусть и маленького провинциального городка, подумал, что с таким отношением алькальда ему здесь не удержаться. Примерно то же думал и сеньор Рохо, хотя гораздо больше его заботили далеко идущие политические последствия преступления. Кто бы ни были эти похитители, они ударили его в самое сердце.
Машина протряслась по булыжной мостовой несколько кварталов, быстро пересекла окраинные застройки, и вот уже впереди показалась и начала расти серая громада храма. Шофер подъехал к храмовой ограде, но впервые алькальд не хлопнул его по плечу, приказывая остановиться, и впервые его автомобиль непочтительно пересек границу священной земли и встал прямо напротив лавровой аллеи.
Алькальд спрыгнул на выложенную тесаным камнем дорожку и молча стремительным шагом направился к фамильному склепу Эсперанса. Сдвинул в сторону скорбно замершего у входа падре Франсиско, отметил взглядом открытую дверь и вставленный в замочную скважину большой узорный ключ, перекрестился и решительно шагнул внутрь.
Солнце освещало внутренность склепа достаточно хорошо, и алькальд сразу увидел все: и разбросанные по всему полу увядшие розы, и пустую гробницу, и разбитую крышку рядом с ней.
– Дьявол!
Вошедший следом начальник полиции встал рядом.
– Только не трогайте ничего, сеньор Рохо, – тихо попросил он.
– Вот кому это могло понадобиться? – дрогнувшим голосом спросил алькальд – не его, а самого себя.
– В академии нам рассказывали о похожем случае, – судорожно вздохнул молодой полицейский офицер, но взял себя в руки и принялся внимательно осматривать каждую деталь: и крышку, и разбросанные повсюду цветы, и пустую гробницу.
– А вам в академии не рассказывали, как избежать политического скандала накануне выборов? – язвительно поинтересовался алькальд.
– Рассказывали, – не оборачиваясь, кивнул Санчес. – Будем брать расписку о неразглашении с каждого допрошенного свидетеля. Ну… и сами – помалкивать…
– Я не могу утаить это от сеньора Эсперанса, – раздраженно возразил алькальд.
– А вам это и не удастся, – покачал головой начальник полиции. – Я уже спросил падре – его ключ на месте. А значит, тот ключ, что торчит в дверях, похищен из дома Эсперанса, и, скорее всего, кем‑то из прислуги. Так что допрашивать придется всех.
Алькальд горестно вздохнул. Уж в том, что кухаркам дома Эсперанса рот не заткнешь, возьми хоть десять расписок, он был уверен.

***

Они провели в склепе совсем немного времени, и Мигель, взяв у падре Франсиско тоненький шелковый лоскуток от платья сеньоры Долорес и вкратце расспросив его, в какой последовательности прошло это утро, подал знак алькальду и двинулся к ограде. Показал сеньору Рохо на выломанный прут и примятые кусты шиповника и с усилием продрался сквозь густые заросли.
Вещественных доказательств была масса. Повсюду: на кустах шиповника, на жухлой желтоватой траве, на протоптанной рыбаками тропе – он видел многочисленные черные шелковые нитки и – самое главное – следы волочения тела.
– Он шел впереди и задом, – на ходу продемонстрировал Мигель алькальду, как именно тащили труп. – Поэтому и следов его на тропе нет; все затерто телом покойной сеньоры.
– А почему вы думаете, что он был один? – хмуро поинтересовался сеньор Рохо.
Начальник полиции пожал плечами:
– Видно. Тропинка слишком узка для двоих, поэтому они примяли бы траву и справа, и слева от следов волочения, но трава цела.
Они прошли еще около пятидесяти метров, и тут, возле старого огромного каштана, лейтенант остановился и присел. С минуту разглядывал густо покрывавшие массивные корни черные шелковые нитки, затем быстро переместился чуть дальше, провел указательным пальцем по одной из двух глубоких борозд во влажной земле и разогнулся.
– Он сделал что‑то вроде носилок для одного человека.
– И что это значит? – с подозрением уставился на молодого полицейского алькальд.
– Он мог уйти достаточно далеко. Надо вызывать солдат для прочесывания всего лесного массива и немедленно задержать всю прислугу дома Эсперанса для допроса.
Сеньор Рохо зло дернул губой. Этот мальчишка, похоже, пытался давать указания алькальду.
– Насчет прислуги‑то я распоряжусь, – словно сообразив, что именно так раздражает алькальда, задумчиво проговорил Мигель, – не солдат вызвать можете только вы. Больше некому.
– А вы представляете себе, сколько разговоров пойдет, если я подключу войска? – недобро прищурился алькальд.
– А вы представляете себе, – парировал офицер, – сколько дней я все это прочесывать буду со своими шестью полицейскими?
Алькальд обиженно поджал губы. Возразить было нечего.
– Господи… Ну вот кому это могло понадобиться?
– Вы Зигмунда Фрейда читали? – отряхнул испачканные землей ладони юный начальник полиции. – У него есть очень толковые наблюдения…
Алькальд печально покачал головой. Теперь он точно знал, что они с этим «студентом» не сработаются.

***

Иногда Себастьяну казалось, что где‑то внутри он знает, как она выглядела. Но в снах мать приходила к нему лишь невнятной темной тенью. Он не видел ни ее лица, ни ее рук, и только алая оторочка по краю черного жакета всегда была ясной и четко различимой.
А вот тот день, когда ее обнаружили в петле, отпечатался в памяти Себастьяна на удивление ярко. Он прекрасно помнил привязанную к толстой ветви дуба прямо за их домом и обрезанную кем‑то веревку. Он до мельчайших деталей помнил позу отца, сидящего на дощатом ящике возле дома и бессмысленно теребящего в руках темно‑зеленый шейный платок. Запомнил он и толстого полицейского, окруженного женщинами с кухни, и даже то, как моментально замолкали слуги, стоило ему или отцу, даже спустя много дней, появиться возле хозяйского дома.
Возможно, если бы Себастьян знал или хотя бы мог себе представлять другую жизнь, он бы иначе оценил окруживший их с отцом вакуум, но он не знал и не мог представить себе ничего другого. Изоляция от остальных работников дома Эсперанса и шепот за спиной были привычны и обыденны, как ежедневный труд в саду, как собственная немота и как те причудливые образы, что являлись ему во сне, как сейчас…

***

Мигель вернулся в каштановую рощу сразу же после того, как отдал распоряжение капралу Альваресу задержать всю дворню дома Эсперанса и не выпускать никого вплоть до его прихода. Он еще раз осмотрел зловещее место под каштаном и пришел к выводу, что количество висящих повсюду нитей говорит лишь об одном: именно здесь платье сеньоры Долорес было разорвано, и, возможно, на множество лоскутов. Он достал из рукава полотняный носовой платок, вытер взмокший лоб, пригнулся к земле и пошел, а затем побежал вдоль четких бороздок, оставленных носилками неведомого похитителя.
Бежать пришлось долго. Дважды Мигель едва не терял след, дважды обнаруживал, что преступник по непонятным причинам сворачивал с тропы, и дважды же, цепляясь за гнилые корни и редкие кусты, попадал на самое настоящее бездорожье. Поднимался по осыпи на довольно высокие холмы, брел заваленными буреломом оврагами и не переставал дивиться невероятной целеустремленности и физической крепости злодея. А на самом крутом подъеме он испытал настоящее потрясение. Повсюду, буквально на каждом метре его пути, валялись обрывки белых кружев.
На секунду ему даже стало плохо. Точно такие же кружева он видел однажды, когда, еще в Мадриде, осматривал тело убитой сутенером проститутки. Прекрасно помня, во что была одета проститутка, Мигель сделал несокрушимый вывод: вокруг разбросаны части женского нижнего белья, а если еще точнее – панталон.
«Бедный сеньор Эсперанса! – сокрушенно думал он. – Как же ему сказать?»
Он прошел еще дальше, поднял с земли маленькую серебряную бляшку, украшавшую пояс покойной сеньоры, изящную черную туфельку с левой ноги и наконец отыскал единственную вещь, которая могла представлять интерес в смысле продажи, – крупную белую жемчужину.
Лейтенант Санчес был на похоронах и хорошо запомнил это жемчужное ожерелье на покойной, и, пожалуй, только теперь он окончательно уверился в том, что преступника абсолютно, даже на самую малость, не интересовали украшения покойной. Иначе он не допустил бы потери такой драгоценности и снял бы ожерелье в самом начале, еще в склепе.
Он перевел дух и побежал по отчетливо видимому следу дальше, перевалил через холм, падая и оскальзываясь, промчался вниз и только на выходе к мосту в растерянности остановился. Здесь, у самого русла горной речушки, все было усыпано обкатанными камнями, и след мог просто не сохраниться.
Невероятно сильное даже для апреля полуденное солнце жарило вовсю и еще набирало мощь. Мигель вытер взмокший лоб полотняным платком, стараясь не терять след, трусцой побежал вниз по склону и вдруг увидел, как из‑за поворота показалась и двинулась по дороге к мосту вызванная посыльным алькальда рота королевской пехоты.
«А ведь на мосту могут быть царапины!»
– Стой! Диего, стой! – заорал он, но идущий впереди колонны лейтенант его не слышал.
Мигель прибавил ходу. Он бежал и орал изо всех сил, но расстояние между ними было слишком велико, а топот полутора сотен пар сапог заглушал любые крики. И когда начальник полиции с колотящимся, готовым выпрыгнуть из груди сердцем выскочил из рощи, рота уже ступила на мост, уничтожая и следы, и другие возможные улики.
– Дьявол!
Он опоздал, и это было непоправимо.

***

Когда сверху, по новому дощатому настилу загрохотали сапоги, Себастьян открыл глаза. Обувь была подкованной; это была хорошая, крепкая обувь, какую носили полицейские и солдаты, – он видел, как однажды сквозь город прошли строевым шагом много‑много солдат. Себастьян растопырил пальцы на руках и признал, что их было гораздо больше.
Судя по блестящим пуговицам и мундирам из плотной материи, солдаты были очень богатыми людьми; в их городе ни у кого из простых людей не было такой одежды и такой обуви, а поденщики и вовсе круглый год ходили босыми. Но ни солдаты, ни полицейские не были простыми людьми. Себастьян прекрасно помнил, как сам алькальд сеньор Рохо почтительно прикладывал руку к козырьку, когда по центральной площади проходили солдаты Его Величества.
Себастьяну страшно хотелось посмотреть, как они строем идут по мосту, но он понимал, что этого делать нельзя. Он еще раз внимательно осмотрел свое укрытие, еще раз оценил то, как удачно лежит сеньора Долорес, и удовлетворенно вздохнул. Все было как нельзя лучше, и теперь оставалось только ждать.

***

Рота остановилась сразу за мостом. Мигель сбавил скорость и, уже не слишком торопясь, пошел к стоящему напротив своих подчиненных такому же молодому, как он сам, армейскому лейтенанту.
– Диего…
– Мигель?! – лейтенант повернулся к подчиненным. – Рота‑а! Вольно! Можно перекурить!
– Ты уже знаешь? – подошел ближе Мигель. Лейтенант улыбнулся и хлестнул себя прутиком по начищенному до сияния сапогу.
– Я только знаю, что алькальд сегодня как с цепи сорвался. Приказал поступить в твое распоряжение. – Офицер весело хохотнул, обнажив крупные белые зубы. – Только я никак не возьму в толк, с каких это пор королевская пехота должна подчиняться полиции?
– Дело серьезное, Диего, – покачал головой Мигель. – И мне, поверь, не до шуток.
– Ну, говори, – пожал плечами мгновенно посерьезневший лейтенант.
– Нужно прочесать всю округу.
– А кого искать? Что, опять каторжник бежал?
– Хуже, Диего, – покачал головой Мигель. – Много хуже. Ищем физически крепкого, скорее всего, молодого мужчину. И с ним может быть труп женщины в нижнем белье.
– Труп?! – поднял брови лейтенант.
– Да, Диего, труп, – кивнул Мигель. – Конечно, он может и бросить этот труп, но, скорее всего, некоторое время они будут рядом. Может, еще сутки…
– А ты не ошибаешься? – недоверчиво протянул Диего. – Зачем ему труп на руках? Это же верная каторга! И что за баба? Наша? Городская?
Мигель замялся. Он не знал, как пересказать лейтенанту содержание прослушанной им в академии лекции. И уж тем более он не имел права раскрывать имя похищенной.
– Понимаешь, Диего… некоторые… преступники хотят… – он глубоко вздохнул и выпалил все сразу: – В общем, им нужен труп, как мужчине нужна женщина. Поэтому, сам понимаешь, имя этой дамы я тебе не скажу.
Лейтенант вытаращил глаза и несколько секунд лишь бессмысленно жевал губами.
– Ты чего такое говоришь, Мигель? Как это – как женщина?
– Я тебе точно говорю, – убежденно кивнул Мигель. – Она ему нужна как женщина.
Лейтенант брезгливо скривился.
– Как же можно… с мертвой? Ты о чем говоришь? Кто же это будет… – он подавил рвотный позыв и не выдержал – сплюнул. – С мертвой…
– Есть такие, – тоже не удержался и сплюнул Мигель. – Уже были случаи: два года назад в Мадриде и еще один лет семь назад в Барселоне.
Лейтенант недоверчиво покачал головой:
– Ты, наверное, на солнце перегрелся. Но если так надо, – вперед, командуй.
Мигель повернулся к холму и показал рукой на вершину.
– Смотри, Диего, он шел оттуда и спустился прямо к мосту. Пошли один взвод вдоль правого берега, а остальных здесь, вдоль левого, направо и налево от моста. Если кто найдет на земле две борозды от… волокуши, пусть немедленно доложит.
Лейтенант терпеливо слушал. Он все еще не верил в эту небылицу, но было ясно, что его товарищ по карточному столу вполне серьезен.
– Ладно, Мигель, я все понял, сделаю, как ты сказал, – кивнул он и резко обернулся в сторону подчиненных: – Сержанты, ко мне!

***

Когда солдаты рассыпались и начали прочесывать берега, до Мигеля дошло, что следует проверить и сам мост, и едва он осторожно, чуть не скатившись по осыпи в самый низ, пробрался к ближайшим стоящим на берегу опорам, то понял: все так! Никакой ошибки!
Прямо под мостом лежали практически свежие ветки лещины. Он осторожно подобрался ближе и с содроганием перебрал их одну за другой, осматривая каждый листок. Здесь могли быть следы мужского семени. Исходящий от веток трупный запах начальник полиции уже чувствовал.
«Именно здесь он уже не мог утерпеть, – стиснув зубы от омерзения, констатировал Мигель. – Удовлетворил свою дьявольскую страсть и… и что дальше?»
Он задумался. Перебраться через реку иначе как по мосту было невозможно. Следовательно, преступник либо вернулся на мост, либо пошел вниз по руслу, причем именно по правому берегу.
«А если он пошел вверх по руслу? – Мигель тяжело вздохнул. – Господи! Сколько ж он ее будет с собой таскать?! День? Два? Сколько?!»

***

Себастьян все видел. Он видел, как внимательно молодой офицер полиции осмотрел сорванные им ветки и скользнул пронзительным взглядом по опорам моста. Стоило ему поднять глаза еще чуть‑чуть, и он точно нашел бы то, что искал. Но и на этот раз бог оказался на стороне Себастьяна. Раздувая ноздри и брезгливо морщась, полицейский с минуту постоял, прошел прямо под трупом сеньоры Долорес, а затем, тревожно озираясь, двинулся вниз по течению.
Некоторое время Себастьян слушал, как неровно бьется его сердце, а потом успокоился и снова закрыл глаза. Так ему было лучше.

***

Когда некоторые женщины пытались заговорить с его отцом, этот сумрачный, крепкий человек никогда не вел себя так, как конюх Энрике или дворецкий. Он никогда не хватал Хуаниту и Кармен за их крепкие крестьянские бока, не рассказывал им скабрезных историй о похотливых священниках и наивных прихожанках; он вообще не делал ничего, чтобы сблизиться с остальными.
Казалось, из всех живущих на свете людей его заботит лишь его собственный сын – единственное, что еще напоминало о покойной жене. Но и эти внимание и забота никогда не выходили за рамки однажды установленных правил, а потому довольно рано, еще до того, как сыну исполнилось пять лет, отец уже ставил его дергать сорную траву и обирать с кустов гусениц. Когда же Себастьяну исполнилось семь, он уже вовсю орудовал мотыгой, а в девять делал все то же, что и отец. В таком же полном молчании.
Именно тогда падре Франсиско отметил похвальное трудолюбие этого молчаливого чада и именно тогда начал свои еженедельные проповеди, заканчивающиеся долгой, немного странной прогулкой по саду. Падре говорил очень много, и Себастьяну было трудно уследить за витиеватой мыслью святого отца. Но одно он понял совершенно точно: падре Франсиско рад, что немой мальчик с изуродованным волчьей пастью лицом лишен возможности трепать языком направо и налево, а значит, ему остается только беспрерывный праведный труд.
Так оно и было.

***

К полудню стало ясно, что след окончательно потерян. Мигель шипел от досады, но делать было нечего. Вдоль всего русла, хоть направо, хоть налево, шли сплошные камни, и преступник воспользовался этим обстоятельством с полным знанием дела.
– Что будешь делать? – подошел к нему лейтенант.
– Придется капрала в Сарагосу посылать, за полицейской ищейкой, – покачал головой Мигель. – Иначе нам его не взять. А ты?
– Поведу своих к дому полковника Эсперанса, отрапортую, – пожал плечами лейтенант. – Алькальд сказал мне, что будет у него, видно, свою предвыборную кампанию хочет обсудить. А ты как, со мной?
– Попозже, Диего, не сейчас…
Они еще немного поговорили, и лейтенант начал собирать своих людей, а Мигель, весь в пыли, спустился к реке, снял мундир, тщательно смыл пот, отряхнул пыль платком и немного отдохнул, а затем побрел вслед ушедшей далеко вперед колонне к дому семейства Эсперанса.
Он уже составил себе мысленный портрет преступника и теперь старательно перебирал деталь за деталью. Без сомнения, это был очень крепкий мужчина. Ведь оттащить труп сеньоры Долорес, пусть и довольно щуплой, на такое расстояние иной бы и не смог.
Наверняка это был типичный преступный тип, такой, какого Мигель видел на иллюстрациях в книгах этого итальянца Ломброзо, – с толстыми, выступающими далеко вперед надбровными дугами, маленькими оттопыренными ушами и дегенеративным типом лица.
Наделенный такими чертами лица преступник явно был из подонков нации, скорее всего, какой‑нибудь безземельный поденщик. Он мог быть по‑звериному хитер, но вряд ли был умен и предусмотрителен, что свойственно только людям из высших слоев общества.
Мигель невольно улыбнулся. Это предположение прекрасно согласовывалось с его версией о причинах, побудивших мерзавца разорвать платье сеньоры Долорес там, под каштаном. Стремившийся поскорее насытить свою животную похоть, этот негодяй просто забыл взять с собой веревки и, изготавливая волокуши, использовал платье сеньоры, чтобы привязать ее тело к жердям!
Он прикусил губу и закивал. Конечно же! Человек благородного происхождения использовал бы лошадь. Да и любой сколько‑нибудь развитый и предусмотрительный горожанин воспользовался бы хотя бы тачкой, наподобие садовых или строительных. Этот же предпочел смастерить волокуши, словно какой‑нибудь не знающий колеса дикарь.
Мигель прибавил ходу. Расположенная в трех милях от маленького провинциального городка усадьба сеньора Эсперанса показалась вдали, и он уже совершенно точно знал, что следует сделать: со всей строгостью допросить прислугу и членов семьи и узнать – нет ли у кого среди знакомых физически крепкого мужчины? Нет, Мигель не надеялся на быстрый успех, но то, что преступник часто бывает знаком со своей жертвой задолго до преступления, усвоил твердо. Особенно в таком виде преступления.
Начальник полиции пошел еще быстрее, буквально взлетел по ступенькам к центральным воротам усадьбы и остановился. Капрал Альварес почему‑то стоял с этой стороны ворот.
– Ты что здесь делаешь?! Почему не в доме?!
– Сеньор алькальд выгнал, господин лейтенант, – опустил голову капрал.
Мигель оторопел.
– Как он может тебя выгнать? Ты же на королевской службе! И тебя послал я – начальник городской полиции!
Капрал скорбно молчал, и Мигель с решительным видом бросился к калитке. Быстро миновал две роскошные клумбы с розами, взлетел к террасе и замер. Сеньор Рохо и сеньор Эсперанса стояли на террасе и тихо, но напряженно разговаривали.
Мигель на секунду скорбно наклонил голову в сторону вдовца и тут же переключился на алькальда.
– Сеньор Рохо!
Алькальд повернулся к нему всем туловищем, дернул губой и показал пальцем в сторону ворот.
– Что это значит? – ощетинился Мигель.
– Ты знаешь, что ждет начальника полиции, который, вместо того чтобы ловить преступников, распространяет лживые слухи? – зловеще поинтересовался алькальд.
– Какие слухи?
– А как еще назвать эти выдумки о… – алькальд повернулся к сеньору Эсперанса. – Вы уж извините меня, Хуан…
Старик с достоинством кивнул, отвернулся и, делая вид, что решил заняться домашними делами, отошел в сторону.
– А такие… – перешел на шепот алькальд. – Что это за байки о… о… о тех, кто любит мертвых как… как женщину? Что ты этим хотел сказать?
– Только то, что сказал, – нахмурился Мигель.
Алькальд побагровел.
– Значит, ты считаешь, что кто‑то посмел… – он задохнулся. – Посмел оскорбить… женскую честь покойной сеньоры Долорес Эсперанса? Я тебя правильно понял?
Мигель достал платок и вытер мгновенно взмокшее лицо.
– Он уже это сделал, сеньор Рохо, – с трудом проговорил он. – Возможно, неоднократно.
Алькальд испуганно, так, словно их могли услышать, огляделся по сторонам.
– Ты хоть понимаешь, что ты сказал?! – свистящим шепотом произнес он и закрыл глаза, но уже через секунду взревел: – Все! С меня хватит! Я отстраняю тебя от этого дела! Уходи!
– Вы не можете, – побледнел Мигель.
– А вот завтра и посмотрим, что я могу, а что нет, – мрачно пообещал алькальд. – Вон отсюда, щенок.
Мигель густо покраснел, но все‑таки сумел удержаться от публичных пререканий с этим местечковым сатрапом, повернулся и сбежал вниз по ступенькам к воротам. Схватил капрала Альвареса за ворот и притянул к себе.
– Быстро в Сарагосу! Обратишься в главное полицейское управление к капитану Мартинесу, скажешь… хотя нет! Подожди… просто передашь мою записку.

***

Старый солдат короля сеньор Хуан Диего Эсперанса пережил удар очень тяжело, но соболезнований не принял и оценил ситуацию так верно, что алькальд едва не подавился.
– Это направлено не против меня и моей семьи, – взяв себя в руки, произнес он. – Удар нанесли вам, Рауль.
Намек был прозрачен. До выборов три дня, и берегись, Рауль, если ты не успеешь!
Алькальд вспомнил молодого начальника полиции и тяжело вздохнул. Этот юный выскочка просто не понимает, что дело вовсе не в дохлой старухе! Он и понятия не имеет, сколь взрывоопасны сейчас настроения арендаторов и батраков. Этот сопляк не понимает, как важно для власти, чтобы старый полковник Эсперанса сохранил в этой ситуации лицо. Потому что, если можно безнаказанно оскорбить Эсперанса, значит, можно вообще все!
Конечно, никто лучше прежнего, царствие ему небесное, начальника городской полиции алькальду помочь бы не смог, но увы, – сеньор Рохо сокрушенно вздохнул, – что есть, то есть. И хотя отстранить этого юнца было не так уж и сложно, планы алькальда могло осложнить то, что за этого юного выскочку поручился начальник следственного отдела криминальной полиции Сарагосы капитан Мартинес. И выход в такой ситуации был один: обращаться к своим людям все в той же Сарагосе. На крайний случай списать неудачу всегда можно, а главное, уже есть на кого, – этот недоносок сам подставился! «Надо же такое придумать: использовать труп как женщину!»

***

Себастьян спал недолго, часа два. А потом солнце стало жарить так сильно, что из дощатого настила над его головой стала капать раскаленная сосновая смола.
Он ждал. Огромные зеленые мухи практически целиком облепили маленькое тело сеньоры Долорес, и стоило ему пошевелиться, как вся эта зеленая масса вздымалась и с жужжанием опадала снова.
Чтобы хоть как‑то занять себя, Себастьян стал думать о боге, о падре Франсиско и о том, где и как может расти райский сад со странным названием Эдем. Но чем выше поднималось солнце и чем интенсивнее начинала капать смола, тем все более странным становились воображаемые им картинки, а бог и вовсе почему‑то все больше напоминал конюха Энрике с большими ласковыми руками падре Франсиско, а божий Эдем – знакомый до последнего дерева огромный господский сад. А потом наступило самое жуткое, самое жаркое послеполуденное время, и, когда он уже стал думать, что скоро умрет, жара пошла на убыль.
Себастьян не сразу понял, что спасен, и сначала просто отметил, что впервые с самого утра некоторое время не становилось хуже. А потом внезапно осознал, что смола стала капать намного реже, и только тогда увидел, что солнце уже повернуло и теперь освещает пространство под мостом с противоположной стороны. А когда прошло еще столько времени, сколько надо, чтобы постричь половину кустов центральной аллеи, раскаленное светило коснулось горы Хоробадо, немного постояло на самом ее краю и рухнуло вниз, в ад.
Себастьян осторожно спрыгнул с балки и, разминая ноги, прошелся по кругу. Затем подошел к балке, на которой лежала сеньора Долорес, и взялся за подсохшие за день концы жердей. Немного постоял и рывком потянул волокуши на себя.
Она все‑таки упала. Что‑то зловеще хрустнуло, и, когда Себастьян выбрался из‑под волокуш и осмотрел свой груз, оказалось, что одна жердь треснула пополам, а несколько шелковых веревок лопнули, и теперь ничем не поддерживаемое тело сеньоры свободно касается земли.
Себастьян оглянулся по сторонам. Вырубить новую жердь было не из чего, да и нечем. И тогда он глубоко вздохнул, отвязал сеньору Долорес от жердей, зашвырнул их в реку, остатками уцелевших веревок притянул ее тело к корсету, снова влез в корсет и потащил ее, крепко привязанную, уже на спине.

***

Уже вторую ночь подряд в доме Эсперанса не спали. Жуткое известие о краже тела сеньоры Долорес ударило в самое больное место.
Мгновенно стихли ожесточенные споры о дальнейшей судьбе Тересы, как‑то сама собой отпала необходимость обсуждать службу старшего сына и проступки младшего. На фоне свалившегося на семью горя и позора все словно утратило смысл.
Только спустя долгие шесть или семь часов члены семьи снова собрались на террасе, но обсуждать происшедшее было невероятно трудно, да и просто стыдно.
Что‑то слащаво‑утешительное выдала заплаканная Тереса, но ни у кого более не было ни единой правдоподобной версии о причинах похищения, а младшего Сесила, пытавшегося рассказать нечто невразумительное из прочитанных им новомодных, практически непристойных книжек некоего доктора Фрейда, быстро заткнули.
– Эти немцы давно прогнили, – подвел черту старик. – Где у них настоящие мужчины? Потому и пишут, что ничего больше не могут… А эти… – старик скрипнул зубами, – кто бы они ни были, мне еще заплатят. Кровью.
На этом дискуссия и закончилась.

***

Тем временем Себастьян уже почти приблизился к своей цели. Глубоко протоптанной козьей тропой он почти без остановок протащил сеньору Долорес через единственный открытый участок пути, а за полночь, уже на пределе, согнувшись крючком и надрывно всхлипывая, доплелся до живой изгороди усадьбы семьи Эсперанса.
Как мог внимательно, он оглядел подходы к дому, некоторое время прислушивался, не слышно ли где хохота уединившихся в саду слуг, а потом решительно пересек последний рубеж. Из последних сил протащил волочившую ноги по земле сеньору Долорес в самый центр огромного сада и сбросил корсет вместе с грузом возле кучи навоза и бочки с приготовленным против тли настоем табачных листьев. Сел рядом, некоторое время приходил в себя, затем с трудом встал на четвереньки, поднялся на ноги и побрел к маленькому дощатому сараю возле своего дома. Достал свою отточенную, как бритва, лопату с коротким, как раз по руке, черенком и, шатаясь от усталости, вернулся назад.
Прошел уже почти год с тех пор, как старая сеньора Долорес Эсперанса, единственная из всех женщин этого огромного дома, преодолела естественную брезгливость к низшему сословию и отважилась коснуться Себастьяна.
Она просто погладила его по голове – ничего более, но все его существо пронизало такое острое и такое сильное чувство, словно он увидел бога.
Вслед за тем весь год она милостиво разрешала Себастьяну время от времени сидеть у своих колен и подавать ей забытый на столике веер или книгу. И каждый раз это заставляло его буквально захлебываться от восторга.
Прошло не более шести месяцев с того дня, когда охваченная непонятным приступом печали сеньора Долорес высказала пожелание лежать именно здесь, в ее любимом саду, среди живых роз, а не в мрачном склепе среди нелюбимых ею родственников мужа.
И он это запомнил.
В тот день, когда она умерла, Себастьян уже знал, где похоронит ее, – в самом центре огромной, идеально круглой клумбы дамасских роз.
Он сам разбивал эту клумбу прошлой осенью. Отмерил привязанной к забитому в центре колышку веревкой идеальный круг шести шагов в поперечнике и аккуратно, точно по веревке, ровными концентрическими кругами засадил его бордовыми розами. Затем пустил в разные стороны стреловидные лучи из алых цветов и заполнил свободное пространство светло‑розовыми. И только в самом центре еще оставалось пустое круглое пятнышко – для белых. Осенью у поставщика не оказалось нужного числа укоренившихся черенков, но их должны были подвезти этой весной.
И теперь, превозмогая навалившуюся смертельную усталость, Себастьян вошел в самый центр клумбы, на единственное свободное от цветов место, и как заведенный копал землю и уходил все глубже и глубже, обустраивая новое, настоящее, а главное, желанное посмертное ложе для сеньоры Долорес Эсперанса.
Он ушел вглубь на метр, уперся в смесь камня и глины, сходил за киркой, а потом и за ломом, и прошел еще полметра. Затем еще четверть, и к утру, когда небо на востоке начало отдавать сиреневым цветом, понял, что пора остановиться.
Могила была уже достаточной глубины, примерно полтора его роста, и только одно было не совсем правильно: она оказалась слишком узкой – только чтобы сесть.
Себастьян посмотрел на смирно лежащую возле кучи навоза и бочек с настоем табака сеньору Долорес, потом в яму и снова на сеньору и решил, что сидя ей будет даже удобнее.
На подгибающихся ногах он подошел к сеньоре, упал рядом на колени и прижал ее седую маленькую головку к своей груди. Он знал, что пройдет совсем немного времени, и она станет похожей на зимний цветок – черный, со слипшимися, дурно пахнущими лепестками и ломким безжизненным стеблем. Но цветы, которые прорастут из ее закрытых глаз и впалых щек, всегда будут напоминать ему о ней настоящей – теплой и живой.
Себастьян поднялся, ухватил ее тело ослабевшими руками, закинул себе на спину и медленно, стараясь не наступать на молодые розовые кусты, поднес к могиле. Бережно спустил вниз, усадил поудобнее, сложил ее руки на коленях, прикрыл голову корсетом и удовлетворенно вздохнул. Это было то, что надо. Мальчик взял свою лопату и начал аккуратно присыпать могилу, сначала камнями и глиной, а затем и плодородным грунтом. А когда солнце вышло из‑за гор, он торопливо разбросал оказавшуюся лишней землю, подобрал с земли оставшуюся от сеньоры Долорес сплетенную из черного шелкового платья косичку и сунул ее за пазуху. Теперь только легкий, размазанный по центру клумбы бугорок напоминал ему о покойной сеньоре.
Мальчик прошел к сараю, преодолевая мгновенно навалившуюся сонливость, аккуратно очистил инструменты от налипшей земли, вернул их в точности на то же место, полез по веткам старого дуба вверх и ступил на крышу своего дома на самом краю огромного сада. Теперь он хотел только одного – спать.

***

Рано утром 10 апреля 1931 года капрал Альварес вернулся из Сарагосы вместе с капралом Гомесом и специально обученной полицейской собакой‑ищейкой.
В это же время алькальду доложили, что заказанная им вчера точная копия мраморной крышки для гробницы покойной сеньоры Долорес не только доставлена к храму, но уже и выгружена возле семейного склепа Эсперанса. А спустя еще полчаса алькальд встретил прибывшего из Сарагосы капитана Фернандеса и торопливо вскрыл переданный с ним пакет. Здесь было все, что надо: и заверения в старой дружбе, и обещания всяческой поддержки.
Теперь лейтенанта Санчеса можно было с легкой душой отстранять от ведения дела. Но в восемь утра, когда алькальд вместе со специально прибывшим для проведения непредвзятого следствия капитаном подъехал к полицейскому участку, Мигеля на месте не оказалось.
Алькальд расспросил дежурного капрала и выяснил, что опоздал всего‑то на полчаса, и к этому времени начальник полиции вместе с капралами и собакой‑ищейкой уже наверняка добрался до храмовой территории. Сеньор Рохо грязно выругался и почти бегом кинулся назад, к автомобилю. Еще не поздно было вернуть этого сопляка назад и сделать все единственно правильным образом.

***

В то же самое время, когда сеньор Рохо мчался на своей машине с умопомрачительной скоростью семьдесят пять миль в час в надежде остановить начальника полиции, в усадьбу семьи Эсперанса привезли цветы.
Себастьян увидел заезжающую на территорию усадьбы подводу прямо с крыши своего дома. Он тут же спустился, подбежал к телеге, приподнял полотняный полог и счастливо улыбнулся. Здесь были черенки белой розы, чуть более взрослые, чем надо, но с превосходной корневой системой. Сеньор Эсперанса заказал их задолго до похорон, и они поступили, пусть и с опозданием в две недели, но удивительно ко времени.
Мальчик тут же кинулся в дом и принялся будить приехавшего этой ночью отца – черенки следовало пересчитать. Тот поднялся не сразу, но сообразил, в чем дело, и спешно отправился с сыном разгружать подводу. А когда пришло время посадки, винный спирт взял свое, и надегустировавшийся до отвала отец присел у дерева, затем упал и заснул прямо на земле. Себастьян попытался его разбудить, но отец лишь невнятно мычал, и тогда он укрыл его сверху своей рубахой и примирился с тем, что все придется делать самому.
Он не умел читать, а потому надписи карандашом на привязанных к пучкам колючих стеблей деревянных бирках для него ничего не значили, но он знал эти цветы и по цвету, и по фактуре верхнего среза, и по запаху, и по типу хорошо развитых корешков, и уж тем более по колючкам.
Себастьян по‑хозяйски обошел огромную, ставшую вечным приютом для сеньоры Долорес клумбу, затем подкатил бочку с водой поближе и начал засаживать последний свободный пятачок земли прямо над головой сеньоры Долорес. Делал очередное углубление в рыхлой желтоватой земле, вытаскивал из охапки очередной росток, прикапывал, обильно поливал из ведра и спрыскивал табачным настоем против насекомых.
Временами Себастьян засыпал прямо посреди клумбы, и тогда ему грезилось, что он сидит возле ног еще живой сеньоры Долорес, и еще ему вдруг начинало казаться, что эти сладкие грезы – единственное, что принадлежит ему по‑настоящему, навсегда. Но затем он тыкался головой в землю, просыпался, бежал к ближайшей бочке с водой, плескал из ковша на лицо и снова принимался за работу – он должен был посадить всё, пока солнце не стало жарить во всю его мощь.

***

Собака шла по следу яростно и точно. Она беспощадно протащила капрала Гомеса сквозь колючие заросли шиповника у церковной ограды, стремительно пронеслась к старому каштану, лишь на секунду задержалась у корней и рванула так, что менее чем через три часа оба капрала и начальник местной полиции, взмыленные, как лошади на пашне, были под мостом.
Здесь она сделала стойку на старые балки, а затем обогнула опору, вытащила капрала на мост и, пробежав около сотни метров, свернула на козью тропу. А еще через два часа она уже прорывалась сквозь живую изгородь усадьбы Эсперанса.
И вот здесь начались проблемы. Поначалу ищейка довольно уверенно показала на конюшню, но затем засомневалась и, крутанувшись несколько раз вокруг себя, потащила капрала в сад. Возле огромной идеально круглой клумбы собака ткнулась носом в бочку с зеленоватой жидкостью, несколько раз чихнула, с виноватым выражением умных глаз отбежала прочь и, нервно перебирая передними лапами, обнюхала клумбу на расстоянии. Поймала нужный запах и рванула прямо по цветам. Повалила на землю сидящего в центре клумбы насмерть перепуганного мальчишку, но тут же бросила его, принюхалась к земле, снова чихнула, подбежала к лежащему под апельсиновым деревом нетрезвому батраку и забралась носом под рубаху, которой тот был укрыт. Она явно разрывалась и никак не могла выбрать, где запах похищенной покойницы слышится сильнее.
– Ну, с кого начнем? – счастливо улыбнувшись, обратился к капралу Гомесу начальник полиции.
– Вам виднее, господин лейтенант, – пожал плечами капрал. – Но я так думаю, мальчишка и пьяный никуда не денутся, а вот конюшню надо бы проверить сразу.
Мигель кивнул и все‑таки начал по порядку. Присел напротив мальчугана, попытался вызвать его на разговор, но результат его разочаровал. Перед ним стоял мало того, что грязный и недокормленный, так еще и уродливый, явно умственно недоразвитый мальчишка, категорически не желавший с ним разговаривать. Хотя, признал начальник полиции, будь этот мальчишка лет на десять старше и килограммов на пятьдесят тяжелее, под выстроенный лейтенантом мысленный портрет он подошел бы идеально. Да и собака рвалась с поводка, явно указывая на причастность мальца к предмету поиска.
Мигель немного подумал и перешел к пьяному. Попробовал его разбудить и брезгливо поморщился. Судя по запаху, этот бугай пил далеко не первый день. И тогда он оставил возле пьяного и мальчишки капрала Альвареса, а сам вместе с Гомесом и собакой вернулся на развилку дорожек, чтобы сходить и осмотреть конюшню. И вот тут собака его удивила.
Она рванула поводок и так уверенно и мощно потащила капрала в сторону господского дома, что Альварес едва удержался на ногах. Задыхаясь и хрипя от передавившего горло ошейника, ищейка затащила полицейских в конюшню, метнулась к устланному соломой настилу и сунула длинную умную морду прямо под него. Мигель возбужденно попросил Гомеса придержать пса и повернулся к оторопело собравшимся возле ворот мужчинам.
– Там есть чьи‑нибудь вещи? – громко и отчетливо спросил он. – Предупреждаю, лучше их забрать отсюда сразу, а то этот пес вечно что‑нибудь сгрызает.
– Мои… – отделился от толпы высокий статный парень, чем‑то похожий на иконописного Христа.
– Значит, забирай быстрее и уходи! – раздраженно распорядился начальник полиции.
Парень подошел, порылся в соломе, приподнял и сдвинул в сторону тяжело заскрипевшую доску пола и вытащил из тайника небольшой сундучок.
– Это твое? – поинтересовался Мигель.
– Да… – побледнел внезапно понявший, как ловко его надули, парень.
– Открывай.
Парень попятился, но ищейка мгновенно рванула к нему, отрезая малейшую возможность к бегству.
– Открывай! – уже с угрозой повторил Мигель. Парень побледнел еще сильнее, стал рыться в карманах, вытащил маленький ключик, долго не попадал в скважину, затем все‑таки попал, повернул и не удержал внезапно открывшийся сундучок в задрожавших руках.
Мигель подошел и перевернул упавший на солому сундучок носком сапога. Рядом с колодой потрепанных карт, старым кожаным кошельком и новенькой Библией матово сияло порванное жемчужное ожерелье, бывшее в день похорон на покойной сеньоре Долорес Эсперанса.
Мигель нервно улыбнулся и сунул руку в карман. Вытащил жемчужину, которую отыскал вчера на склоне, и бросил ее рядом. Жемчужины были похожи, как сестры‑близнецы.

***

Для официального опознания ожерелья лейтенант Санчес пригласил сеньора Хуана Диего Эсперанса, но тут же пожалел, что не догадался позвать кого‑нибудь помоложе. Старик опустился на колени прямо в солому, поднял ожерелье и прижал его к дрожащим губам.
– Да, это ее… – хрипло произнес он и с трудом удержался от того, чтобы не заплакать. – Могу я его забрать?
– Не сейчас, – преодолевая острое желание сказать «да», покачал головой Мигель. – Но сразу после суда – пожалуйста.
Молодому конюху немедленно связали руки найденным здесь же ремнем и под неусыпным наблюдением ищейки повели через всю усадьбу вниз, к ведущей в город дороге. Мигель проводил главного подозреваемого долгим взглядом, удовлетворенно вздохнул и вернулся к огромной, почти целиком засаженной розами клумбе.
Он верил чутью собаки, так точно приведшей его к основной улике. Кроме того, он знал, что преступники все чаще используют в качестве подручных детей. Нанять их можно за сущий пустяк вроде конфет, подозрений они вызывают меньше, могут болтаться где угодно и при этом вполне в состоянии оповестить об опасности главаря шайки каким‑нибудь знаком. Даже этот недоразвитый мальчуган вполне мог, например, дунуть в свисток. А ведь ищейка показала еще и на этого мрачного нетрезвого типа…
В общем, тут было над чем поразмыслить.

***

На этот раз отец его почему‑то не бил, но Себастьян не верил в счастливое избавление и поэтому сразу же после ухода полицейского схватил инструмент и принялся доделывать начатое.
Около получаса он не разгибал спины, хватая последние замотанные в мокрую мешковину черенки, стремительно высаживая их в горячую землю и обильно поливая теплой водой из бочек, лишь изредка поднимаясь и кидая косые взгляды в сторону конюшни. А потом снова пришел полицейский.
Он подошел прямо к нему и присел на корточки напротив.
– Где ты был позапрошлой ночью?
Себастьян молчал.
– Бесполезно, господин лейтенант, – подал голос несколько протрезвевший отец. – Это мой сын. Он у меня немой.
– Совсем?
– Как полено, – мрачно отозвался отец. – С самого рождения слова не сказал. Только кивать и умеет.
Полицейский недоверчиво покачал головой и уставился в глаза Себастьяна внимательным неморгающим взглядом.
– Ты знаешь, что такое конфеты? – спросил он.
Себастьян немного подумал и кивнул. Конечно, он видел конфеты на господском столе, там, на террасе, а прошлой весной сеньора Долорес даже дала ему одну. Она пахла очень и очень сладко, но не так, как цветы, и Себастьян и поныне хранил ее в жестяной коробочке из‑под чая, не отваживаясь съесть и лишь изредка доставая и нюхая.
– Тебе давали конфеты недавно? – заинтересованно наклонил голову полицейский. – Вчера, позавчера…
Себастьян отрицательно замотал головой.
– А что тебе давали в последнее время взрослые? Можешь показать?
Себастьян Хосе понимающе кивнул и побежал в дом, достал свою коробочку и вскоре бегом вернулся и протянул полицейскому единственное, что осталось ему от сеньоры Долорес. Тот осторожно развернул грязную полотняную салфетку и хмыкнул. На его ладони лежала маленькая, карманного формата, совсем новая Библия.
– Это по завещанию сеньоры Долорес, – опустился рядом на корточки отец. – Всей прислуге дали. И мне, и ему…
– А больше тебе ничего не давали? – озадаченно вернул ему Библию полицейский.
Себастьян отрицательно замотал головой.
– А в дом ты без разрешения господ входил?
Он снова мотнул головой.
– И ничего оттуда в последние два дня не выносил?
Себастьян снова замотал головой. Он не понимал, зачем ему задают эти вопросы, но был совершенно искренен; он и впрямь давно уже не заходил в дом, а ключ от склепа взял на лавочке в саду, где его оставил после похорон старый сеньор Эсперанса.
– Что вы его донимаете, господин лейтенант? – снова подал голос отец. – Мой парень, может, и урод, но только он не из тех, кто у господ ворует.
– А ты сам‑то где вчера был? – с угрозой в голосе спросил полицейский.
– В деревню к друзьям ездил, – спокойно пожал плечами отец. – Посидели… выпили… все как всегда.
Между ними на секунду вспыхнула какая‑то борьба глазами – Себастьян отчетливо видел это.
– Если понадобится, я пришлю за вами посыльного, – глядя прямо в глаза отцу, произнес полицейский. – И без моего разрешения за порогусадьбы ни ногой. Ни тебе, ни ему. Это понятно?
– Как скажете, сеньор, – язвительно усмехнулся отец. – Я с полицией не спорю.
Полицейский разочарованно вздохнул, встал с корточек и направился прочь, а Себастьян уткнулся в клумбу и не рисковал даже поднять головы.
– Смотри, – сунул ему в лицо крепкий коричневый кулак отец. – Видишь? Если хоть раз еще к тебе полиция придет… будешь иметь дело со мной.
Себастьян кивнул и еще ниже пригнулся к земле.

***

Главного и, пожалуй, единственного настоящего подозреваемого – конюха семьи Эсперанса двадцатичетырехлетнего Энрике Гонсалеса – допрашивали шесть часов подряд, и запоздало примчавшийся вместе с капитаном Фернандесом алькальд ничего с этим поделать не мог. Главная улика – ожерелье – была налицо.
Разумеется, конюх запирался. Он плакал, испуганно хватал полицейских за рукава и даже встал на колени… а затем тут же, на ходу принялся сочинять байку о том, как, возвращаясь от своей подружки через сад, обнаружил возле новой клумбы порванное, но вполне еще приличное ожерелье и сунул его в карман в надежде нанизать его на новую шелковую нитку и немедленно, тем же вечером подарить подружке.
Конечно же, он врал. Это было ясно и начальнику полиции, и алькальду. Вся его смазливая перепуганная рожа, лишь внешне смахивающая на лик иконописного Христа, была настолько пронизана пороком и привычкой ко лжи, что никто бы ему не поверил, даже если бы все логически и сходилось. Но у Энрике Гонсалеса не сходилось многое.
Во‑первых, несмотря на слезы и мольбы, он решительно отказался назвать имя подружки, которая, будь она реальным лицом, безусловно, могла бы подтвердить его алиби. А во‑вторых, приглядевшись к Энрике хорошенько, Мигель достаточно быстро обнаружил на этом лице явные признаки описанной великим Ломброзо врожденной склонности к преступлению. Этот капризный порочный рот, эта жиденькая, под Христа, бороденка, густо краснеющие уши – все говорило само за себя.
Единственное, что никак не укладывалось в схему начальника городской полиции, так это очевидное слабодушие Энрике. Да, он был неплохо сложен, но в течение одной ночи протащить мертвое и в силу этого более тяжелое тело от храма до моста, а то и далее… нет, для этого требовалось воистину адское упорство. Но часы шли, и лейтенант Санчес, снова и снова требуя признания и угрожая Гонсалесу всеми карами земными, снова и снова приходил к мысли, что, если не принимать во внимание трудов Ломброзо, фактов, прямо уличающих Энрике Гонсалеса, остается немного.
Можно сказать, вообще не остается.
Да, он подобрал это чертово ожерелье! А кто бы из дворни не подобрал? А главное, Мигель пока не видел для Гонсалеса мотива красть тело. Но только вечером, когда, устав от безрезультатного допроса, лейтенант вместе с таким же усталым и потным алькальдом и ожидающим машины из Сарагосы капитаном Фернандесом отправился в свой кабинет пить кофе, он полностью сформулировал все свои «но».
Разговор спровоцировал алькальд. Некоторое время сеньор Рохо молча потягивал кофе, а потом все‑таки решился.
– Я должен принести вам свои извинения, – с трудом выдавил алькальд. – Вы, безусловно, превосходный полицейский…
Мигель пожал плечами и решил быть честным до конца.
– Я уже так не думаю, сеньор Рохо.
– И почему? – насторожился алькальд.
– Мы не нашли тела.
Алькальд помрачнел:
– Думаете, он не скажет, где оно?
– Я думаю, он даже этого не знает, – печально вздохнул начальник полиции.
Теперь, когда первый восторг прошел, он воспринимал действительность четко, ясно и такой, какая она есть.
– Более того, – продолжил он, – теперь я все лучше понимаю ваши опасения предвыборного политического скандала и все больше склоняюсь к мысли о заговоре.
Алькальд оторопел. Этот молокосос оказался не так уж и глуп!
– И… у вас есть доказательства?
– Доказательств нет, есть факты, – прошелся по комнате Мигель. – Судите сами. Ключ от склепа похищен из апартаментов сеньора Эсперанса. Так?
– Ну…
– Может ли простой конюх иметь туда доступ? Сомневаюсь. Значит, были помощники. И не один. Почему, например, собака показала на мальчика? Уж не потому ли, что он маленький и вполне мог пробраться в дом через слуховое окно на крыше и взять этот ключ?
Алькальд потрясенно слушал.
– Идем дальше, – прикусил губу Мигель. – Труп определенно тащил один человек, но это явно не был Энрике Гонсалес – слишком уж он слабохарактерный. А что, если у него был сообщник… покрепче духом? Например, этот пьяный садовник? И почему следы оборвались на мосту?
– А они там оборвались? – нахмурился алькальд.
– Полностью! На козьей тропе мы уже никаких борозд просто не нашли! Собака след показывает, а борозд от волокуши нет! Спрашивается, а было ли там тело?
Алькальд напрягся.
– И не увезли ли тело прямо с моста? На лошади, на автомобиле, да на чем угодно! И все просто: Энрике получает в награду за наводку ожерелье, садовник – за то, что тащил тело, бесплатную выпивку, а мальчик – за то, что достал ключ, что‑нибудь попроще, типа конфет. Ну а главарь всей шайки вместе с телом скрывается!
– И что вы предлагаете? – мгновенно охрипшим голосом спросил алькальд.
– А что я могу предложить? – горько улыбнулся Мигель. – Мальчик немой и явно умственно недоразвитый, на садовника у нас ничего нет, и если Энрике не заговорит… сами понимаете, дело дрянь.
Алькальд вздохнул. Кто‑кто, а он это понял уже давно, еще вчера утром.
– Значит ли это, что вы не гарантируете мне возврат тела в гробницу к завтрашнему полудню?
– Вы что, сеньор Рохо? – усмехнулся Мигель. – Какое там завтра? На такое дело не меньше двух недель понадобится, да и то без гарантий…
Алькальд болезненно поморщился:
– Ну, что ж, Мигель, значит, я поступил правильно…
Начальник полиции насторожился:
– Что вы имеете в виду?
Алькальд неторопливо достал из кармана жилетки большие швейцарские часы и отщелкнул крышку.
– Не торопитесь, Мигель, не торопитесь… у вас еще есть время, так что не теряйте его.

***

Мигель так и не понял, что имеет в виду алькальд, но времени действительно терять не мог, а потому оставил сеньора Рохо в своем кабинете, а сам энергично двинулся по коридору – на допрос.
– Господин лейтенант, – внезапно окликнул его капрал Альварес и смущенно потер свой огромный кулак. – А может, это… по морде ему?
– Думаешь, поможет? – на ходу бросил Мигель.
– Иногда помогает, – пожал плечами капрал и пошел следом. – Смотря какой человек… Иному и трех раз хватает, а кого и две‑три недели приходится мутузить…
Мигель улыбнулся и приостановился. Он видел, что капрал искренне хочет помочь своему неопытному начальнику.
– А если этот Гонсалес оговаривать себя начнет? И настоящий преступник так и не будет найден?
Капрал многозначительно повел бровями в сторону начальственного кабинета, где в полном одиночестве сидел и размышлял о судьбах Испании алькальд.
– Если вы не найдете ему тела сеньоры Долорес к завтрашнему полудню, господин лейтенант… смело подавайте в отставку и ждите преемника.
– Да неужели? – язвительно рассмеялся Мигель.
– Я вам точно говорю, – поджал губы капрал. – Я бы вам этого не говорил, господин лейтенант, но вы мне нравитесь. И я не хочу, чтобы вас меняли.
Это было сказано с таким чувством, что Мигель понял: надо как‑то отшутиться. Но тут в гулком пустом коридоре послышался металлический лязг входной двери и грохот сапог, он вдруг вспомнил эту странную фразу алькальда о том, что у него еще есть время, и встревоженно направился к выходу, но уже на полпути, как раз на повороте, ошарашенно остановился.
Перед ним стояли два полицейских офицера: прибывший «помочь» следствию и только что пивший вместе с Мигелем кофе капитан Фернандес и второй – рослый, с военной выправкой, тоже в капитанском чине. Мигель пригляделся: этого второго он уже видел в Сарагосе, в кабинете начальника криминальной полиции.
– Лейтенант Санчес? – наклонив голову, щелкнул каблуками второй.
– Да, это я, – шагнул вперед начальник полиции.
– Капитан Сантало, управление криминальной полиции, – представился «гость» и протянул Мигелю большой синий конверт: – Вот постановление прокуратуры города Сарагосы. Ознакомьтесь.
Мигель вскрыл конверт, вытащил постановление, поднес его к желтому свету электрической лампы и обомлел. В бумаге недвусмысленно предписывалось, в связи с объединением уголовных дел, подозреваемого Энрике Гонсалеса, 1905 года рождения, конюха господ Эсперанса, немедленно препроводить в распоряжение управления криминальной полиции города Сарагосы.
– Постойте, господа, – непонимающе тряхнул головой Мигель, – а при чем здесь управление Сарагосы? Это же мое дело…
– Вы хорошо прочитали постановление, лейтенант? – с трудом удержался от улыбки рослый капитан. – Дело о похищении трупа сеньоры Долорес Эсперанса объединено с делом, которое ведет наше управление, а потому вы обязаны передать все улики и всех подозреваемых нам как вышестоящей структуре королевской криминальной полиции.
– Но Энрике Гонсалес уже дает показания… – растерялся Мигель. – И я намерен довести дело…
– Можете подать рапорт, – бесцеремонно оборвали его на полуслове.
– Обязательно, – вспыхнул Мигель. – Извольте подождать четверть часа.

***

Мигель ушел в свой кабинет и принялся писать рапорт, но все никак не мог прийти в себя. Ему было совершенно ясно, что именно алькальд и подключил свои знакомства в Сарагосе, чтобы отнять у него подозреваемого, и теперь судьба Энрике Гонсалеса зависит скорее от политических нужд сеньора Рохо, чем от истины. Но что они собирались вменить Гонсалесу, а главное, как алькальд собирается поступить с пропавшим, Да так и не найденным телом, он не понимал.
Он быстро, по всем правилам составил рапорт, запечатал его в большой конверт из толстой коричневой бумаги; во второй такой же конверт в присутствии обоих капитанов и капрала Альвареса вложил ожерелье из крупных белых жемчужин и найденные в кустах шиповника обрывки черного шелкового платья покойной и передал оба конверта Сантало.
– Держите, господин капитан.
Потом достал новый листок бумаги, прикусив губу, быстро составил акт на передачу арестанта, и через десять минут ничего не понимающего конюха посадили на заднее сиденье специально прибывшего за ним из Сарагосы «Мерседеса».
– Куда меня, господин лейтенант? – тревожно вертел головой Гонсалес.
– Сказал бы, у кого был минувшей ночью, никуда не поехал бы, – не выдержал Мигель.
– И что со мной сделают? – испугался конюх.
– Это суд решит, Гонсалес, – вздохнул Мигель. – Теперь только суд.

***

Он с трудом дождался утра и в шесть тридцать позвонил‑таки в Сарагосу своему наставнику капитану Мартинесу. Вкратце изложил суть дела, но вместо ожидаемого совета услышал только напряженное сопение.
– Знаешь, Мигель… – наконец‑то прервал тишину капитан Мартинес. – Ситуация и впрямь непростая, и мой тебе совет: не суйся в это дело.
– Но вы же понимаете… – начал Мигель.
– Так, хватит! – внезапно разъярился Мартинес. – Тебе постановление прокуратуры показали?
– Показали…
– Дело и подозреваемого ты передал?
– Да, передал…
– Все! Вопрос исчерпан! – подвел итог сказанному Мартинес. – Позвони, когда у тебя случится что‑то действительно важное…
Капитан бросил трубку, и Мигель, поблагодарив телефонистку, расстроенно откинулся на спинку стула. Он чувствовал, что здесь без вмешательства высокопоставленных друзей алькальда не обошлось.
А к восьми утра в участок пришла сеньора Анхелика.
Пятидесятидвухлетняя бездетная, а потому совершенно одинокая вдова потребовала разговора наедине и в кабинете начальника полиции с глазу на глаз прямо заявила, что Энрике в ту роковую ночь был с ней, и только с ней, и просила не посылать его на каторгу.
– Вы готовы дать показания в суде? – холодея от ужаса и уже предчувствуя ответ, спросил Мигель.
– Лучше умереть, – без тени сомнения твердо произнесла вдова. – Как я после этого буду людям в глаза смотреть?
– Да вы не бойтесь, сеньора Анхелика, – болезненно улыбнулся начальник полиции. – Суд состоится в Сарагосе, и никто и никогда об этих показаниях не узнает. Вам нечего опасаться…
– Ни за что, – решительно поджала губы вдова.
Некоторое время Мигель еще уговаривал ее, а затем примирился с отказом, проводил вдову до дверей, сел за стол и обхватил голову руками. Было совершенно ясно, что истинный злоумышленник выскользнул из его рук, а в Сарагосу повезли невиновного.
Более того, теперь Мигель понимал, что не только роль конюха Энрике в похищении была иллюзорной; даже садовник и его сын попали под подозрение без достаточных на то оснований. И собака могла показать на них лишь потому, что они подержали в руках что‑то, принадлежавшее сеньоре Долорес, – ожерелье или ту же подарочную Библию, например. И чем они там в управлении полиции думают и как собираются доказать Энрике Гонсалесу недоказуемое, было совершенно непонятно.
Мигель снова и снова начал перебирать обстоятельства дела и пришел к выводу, что непроясненными оставались всего две детали, на первый взгляд неважные, но, безусловно, значимые. То, каким образом ожерелье попало на клумбу, и назначение веток под мостом. Разве что похититель посещал усадьбу семьи Эсперанса, где и обронил ожерелье? Но тогда возникал закономерный вопрос: зачем он это делал? Ну, и эти ветки… Мигель начал восстанавливать в памяти все, что помнил о них, как вдруг осознал, что, когда спустился под мост повторно, с собакой, веток уже не было!
Он подскочил. Учитывая то, как опасно спускаться под мост из‑за осыпи, это не могло быть случайным. Улики определенно уничтожили специально!
Мигель метнулся к выходу и, ни секунды не сомневаясь в абсолютной точности собственной памяти, стремительно прошел через весь город к мосту, а через полчаса ухнул по насыпи вниз, к реке, в кровь ободрав и руки, и лицо.
«Как же он здесь спустился? Ведь ночью пришлось…»
Покряхтывая от боли, Мигель поднялся и, цепляясь за редкие кустики, с трудом поднялся по осыпи вверх, к опорам. Обошел и тщательно осмотрел все вокруг. Само собой, веток не было. Он поднял голову и вдруг увидел на одной из старых балок засохшие, еле заметные потеки. Подошел ближе и вдруг почувствовал характерный запах тления.
Внутри у начальника полиции все оборвалось. Он ухватился за балку и подтянулся на руках. Вся верхняя часть балки была буквально усеяна прилипшими к сосновой смоле клочками черного шелка и мелкими суетливыми насекомыми и воняла… Господи, как же она воняла!
– Дьявол!
Только теперь он понял смысл собачьей стойки возле этой балки, и на глаза его невольно выступили слезы обиды. Получалось так, что в тот раз, когда он забрался под мост впервые, и преступник, и тело были еще здесь – только голову поднять! И позже умная полицейская ищейка совершенно точно указала начальнику полиции на его непростительную профессиональную ошибку.
Мигель яростно крякнул и стал осторожно спускаться к реке. Тщательно осмотрел берег, затем пошел вниз по течению и буквально в тридцати шагах обнаружил то, что искал: застрявшие в завале несколько веток лещины и обе жерди с намотанными на них черными шелковыми лоскутами – одна целая, а вторая с надломом посредине.
Некоторое время молодой начальник полиции свыкался со своим положением полного дурака, потом схватился за голову и сел на прогретый солнцем прибрежный валун. Все было предельно просто. У преступника сломалась жердь, и он был вынужден отсиживаться под мостом, на одной из этих балок, а вечером продолжил путь и, скорее всего, тащил труп на себе. И, пожалуй, из всех трех слуг, на которых прямо указала ищейка, никто, кроме этого звероватого мускулистого садовника, такую титаническую работу проделать был бы не в состоянии.
Мигель вскочил, выбрался на мост и пошел в точности так, как его уже вела собака. По козьей тропе, прямо к усадьбе Эсперанса. Он еще не понимал мотива этого странного преступления, но был твердо уверен в том, что труп наверняка закопан где‑нибудь на территории огромной усадьбы Эсперанса. И кому, как не садовнику, знать где. Недаром собака так четко указала на него и на донашивающего отцовские обноски его недоразвитого сыночка.

***

С утра и до самого обеда Себастьян поливал посаженные вчера в центре огромной круглой клумбы черенки белой розы. Несмотря на то что черенки обладали превосходно развитой корневой системой, жгучее апрельское солнце все‑таки сказывалось, и часть листочков уже начала вянуть.
Чувство огромной важности того, что он делает, охватило Себастьяна, заставляя глаза слезиться, а сердце колотиться быстрее. Теперь они были вместе. Навсегда.
Любовь, которую он испытывал к этой бесконечно доброй и прекрасной женщине, была так сильна, что, будь это возможно, он не стал бы ее хоронить, а так и сидел бы у ее ног – день, два, неделю, месяц… Но теперь ее седая маленькая головка находилась в полутора метрах под землей, и он мог выразить то, что чувствует к ней, только так – ухаживая за цветами вокруг нее, за ее  цветами. И всегда, касаясь лепестка розы, он будет касаться ее щеки, а поливая и подкармливая цветы, поить и кормить ее.
И они никогда не расстанутся…
Он так размечтался, что даже не заметил, как подошел отец.
– Английский газон, – коротко произнес он и показал рукой в сторону господского дома. – И чтоб ни одного камешка!
Себастьян закивал и торопливо последовал куда сказали.
Английский газон они с отцом, шаг за шагом, создавали уже два месяца. Задача была не из простых. Следовало убрать все камешки и добиться идеально гладкой поверхности земли. Какой смысл в ровной, как стол, зеленой лужайке, ни он, ни даже его отец не понимали. То ли дело цветастая и веселая мавританская лужайка! Но такова была воля господ, и ее следовало выполнять.
Себастьян прихватил по пути корзинку для камней, быстро дошел по тропе до английского газона, встал на колени и начал рыхлить землю, выбирая из земли маленькие камешки, но тут его снова тронули за плечо.
Он вздрогнул и медленно, понимая, что снова делает что‑то не так, повернулся и застыл, как завороженный.
На него смотрели живые карие глаза, как у сеньоры Долорес. На миг ему даже показалось, что это сама закопанная им покойная сеньора Долорес так быстро и внезапно проросла из земли молодым, обернутым в розовое, расшитое золотом атласное платье, побегом.
– Привет! – улыбнулась ему девочка. – Я – Долорес. Я сегодня из Мадрида приехала. А ты кто?
Себастьян молчал. Она сказала, что она – Долорес, и это было странно и удивительно.
– А‑а, я поняла! – обрадовалась девочка. – Ты – сын садовника. Мне уже сказали, чтобы я к тебе не подходила!
Себастьяну вдруг захотелось потрогать ее, просто чтобы сравнить, такая ли же у нее жесткая и сухая грудь, как у покойной сеньоры Эсперанса, и такие ли же вялые и прохладные ноги…
– Сеньорита Долорес! – позвали от аллеи, и к ним подошла горничная. – Я вас везде ищу, а вы с этим… – она метнула на Себастьяна презрительный взгляд, – разговариваете… Пойдемте, вас искала сеньора.
– Я еще приду, – пообещала маленькая Долорес и улыбнулась. – Я теперь тоже буду жить здесь.
Себастьян проводил ее взглядом и поднялся с колен. Склеп, разбитая мраморная крышка, прохладный старушечий живот, волокуши, яма, цветы, эти живые карие глаза – все смешалось в его голове в одно мгновение.
– До‑о‑оэссс… – процедил он вслед. – Дооэссссс…
– Э‑э… да ты, как я посмотрю, не такой уж и немой? – раздался неподалеку знакомый голос.
Себастьян обернулся, и по спине его пробежал холодок. Прямо к нему шел тот самый полицейский. Только китель его из плотного сукна и золотистые пуговицы были покрыты густым слоем пыли, а по высокому, покрытому множеством царапин лбу, оставляя на лице отчетливо видимые дорожки, скатывались капельки пота.
– Где отец?
Себастьян ткнул рукой в сторону господского дома. Сегодня была суббота – день получки, и отец, как и вся остальная прислуга, собирался идти к сеньору Эсперанса.
– Спасибо, – поблагодарил полицейский, ласково потрепал его по щеке и вдруг вздохнул. – Ты уж прости, парнишка, если что пойдет не так… как хочется, но закон есть закон.

***

Мигель оставил мальчишку возле газона, ополоснул лицо теплой и немного затхлой водой из бочки и энергичным шагом пошел вниз к усадьбе. Все следовало делать быстро и решительно: правильно объяснить старому полковнику ситуацию и сегодня же оформить разрешение прокуратуры на арест садовника. А то завтра мало того что воскресенье, так еще и день выборов, – никто в прокуратуре сидеть не будет.
Мигель пригнулся, пробрался под склонившимися над тропой раскидистыми ветвями лещины, а когда вышел на открытое место, сердце его радостно екнуло. Возле ворот виднелась машина алькальда.
«Вот и хорошо, что все здесь, – удовлетворенно улыбнулся начальник полиции. – Заодно скажу ему о возможном алиби этого Гонсалеса…»
Он стремительно сбежал с холма и только перед самым домом приостановился, чтобы еще раз промокнуть платком лицо. Распрямился, степенно поднялся по ступенькам на большую прохладную террасу, подошел к стоящим возле столика мужчинам и щелкнул каблуками.
– Здравия желаю, полковник! Здравствуйте, сеньор Рохо.
Сеньор Эсперанса сдержанно кивнул, а алькальд изумленно уставился на исцарапанное лицо начальника полиции и вернул себе выражение скорби и значительности с некоторым усилием.
– Очень хорошо, что вы здесь, Мигель. Все‑таки вы тоже приложили руку к раскрытию этого жуткого преступления…
– Как – раскрытию? – не понял Мигель. – Кто его раскрыл?
– Ах да, вы же еще не знаете… – придал своему лицу еще более серьезное выражение алькальд. – Гонсалес‑то ваш, оказывается, с социалистами связался! Хорошо еще, что вы его так вовремя арестовали. Мог ведь и сбежать…
Алькальд снова повернулся к сеньору Эсперанса и принялся говорить, а Мигеля вдруг пронзило жуткое чувство мерзости и необратимости происходящего, ибо то, что он услышал, не лезло ни в какие ворота.
Все с тем же выражением скорби и значительности на бледном одутловатом лице алькальд сообщил, что состоявшийся сегодня утром в Сарагосе суд убедительно доказал причастность Энрике Гонсалеса к деятельности левой террористической группировки. Причем из материалов следствия было ясно, что тело покойной сеньоры Эсперанса было похищено этими безбожниками в целях политического шантажа виднейшего политического деятеля провинции, преданного солдата монархии полковника Хуана Диего Эсперанса.
«Господи! Что за бред?!» – ужаснулся Мигель, но перебить алькальда и вмешаться прямо сейчас, пока он разговаривает с полковником, было немыслимо.
– К сожалению, – с прозвеневшей в голосе нотой скорби продолжил алькальд, – само тело сеньоры Эсперанса сгорело вчера в автомобильной аварии близ Сарагосы. Там же, в автомобиле, сгорели и все соучастники преступления. А потому выяснить, кто именно руководил похищением, установить не удалось…
«Матерь Божья! – охнул Мигель. – Что за чушь?! Какая такая авария?! И при чем здесь Энрике?! Он же у вдовы был!»
– К счастью, Гонсалес еще вчера ночью во всем признался, – пристально глядя на Мигеля, возвысил голос алькальд, – и на суде получил по заслугам – двадцать пять лет каторжных работ.
В глазах у Мигеля потемнело.
– Ты мне вот что, Рауль, скажи, – прерывая алькальда, хрипло потребовал полковник. – От моей Долорес хоть что‑нибудь осталось?
– Да, Хуан… – дрогнувшим голосом произнес алькальд. – Там… у меня в машине…
Полковник оттолкнул алькальда и торопливо зашаркал вниз по ступенькам.
– Там немного… ты извини… сам понимаешь, – побежал вслед за ним алькальд, – пепел да костные фрагменты… но я привез все, что сумели собрать ребята из управления полиции…
Мигель ошарашенно тряхнул головой и медленно двинулся вслед за полковником и алькальдом, а когда подошел к машине, сеньор Эсперанса уже открыл стоящую на заднем сиденье большую черную лакированную шкатулку и смотрел внутрь застывшим взглядом.
– Это она?
– Без сомнения, Хуан… – нервно выдохнул алькальд. – Можно хоронить. Новая крышка для гробницы уже в склепе… И падре Франсиско на месте – только тебя ждет…
Полковник Эсперанса медленно закрыл шкатулку, пожевал губами, отчего прокуренные седые усы жутковато зашевелились, и кивнул:
– Тогда не будем откладывать.

***

Едва сеньор Эсперанса исчез в дверях, Мигель жестко взял алькальда за локоть.
– Сеньор Рохо, вы рискуете.
– Бросьте, лейтенант, – криво улыбнулся алькальд. – Это вы рискуете.
– Но это же полная чушь! Откуда у вас останки? Даже если суд состоялся до обеда, а это невозможно, их не могли привезти из Сарагосы так быстро!
Алькальд надменно поднял голову.
– Это вас не касается. Главное, что у меня есть все документы.
– Покажите, – демонстративно протянул руку Мигель.
Алькальд покачал головой:
– Есть официальный порядок. Пошлите официальный запрос вашему начальству, и, если оно сочтет нужным, вас ознакомят.
Мигель понимающе усмехнулся. Он еще не знал, как алькальд сумел это устроить, но понимал главное: сеньору Рохо, да, наверное, и полковнику, глубоко безразлично, где на самом деле захоронено тело покойной сеньоры и кто его на самом деле похитил. Главное – соблюсти внешние приличия. Но он в эти игры играть не собирался.
– Учтите, сеньор Рохо, я подал рапорт.
– Мне уже сообщили…
– А у Энрике Гонсалеса есть алиби.
– Да неужели?
– И я найду преступника, а вам еще придется краснеть за то, что вы сделали, – завершил Мигель.
– Штаны не порви, щенок, – зло дернул губой алькальд.

***

Уже в четыре часа пополудни останки тела сеньоры Эсперанса, а точнее, то, что выдали за ее останки в Сарагосе, в присутствии всей семьи, алькальда и начальника городской полиции снова отпели, погрузили в гробницу и закрыли новой, точь‑в‑точь похожей на прежнюю крышкой.

***

Себастьян наблюдал за приехавшей из Мадрида юной сеньоритой Долорес до самого вечера, – отсюда, с газона, расположенного прямо под распахнутыми настежь окнами дома, это было нетрудно.
Сначала она сидела во флигеле со своей матерью сеньорой Тересой и вслух повторяла вслед за ней диковинные, ни на что не похожие слова. Затем пришел старый полковник, и они, все трое, торжественно прошли в столовую – обедать. Затем юную сеньориту снова отвели во флигель, посадили за пианино, и около часа Себастьян выбирал камешки под дивные переливы гамм.
Душа его разрывалась на части. Он совершенно точно знал, что сеньора Долорес лежит в центре клумбы, укрытая полутораметровым слоем земли, и так же точно узнавал знакомые интонации старой сеньоры в этих чарующе капризных переливах молодого голоса. Это было так, словно какая‑то часть покойницы вырвалась из‑под земли и снова жила!

***

Эту ночь Мигель проспал как убитый, а весь следующий день ему пришлось следить за порядком на выборах, и мукам совести по поводу безвинно посаженного на четверть века Энрике Гонсалеса места просто не оставалось. А когда поздно вечером начальник полиции добрел до дома, ему хотелось только одного: смыть едкий пот с усталого тела и завалиться спать. Он за эти дни вымотался до предела.
Но в понедельник, 13 апреля 1931 года, сразу после инструктирования двух самых молодых полицейских и приведения текущих дел в порядок, Мигель оставил участок на Альвареса, начистил сапоги, проверил перед зеркалом, как сидит на нем китель, и отправился в муниципалитет. Следовало в обязательном порядке засвидетельствовать свое почтение вновь избранному алькальду.
Но уже на подходе к муниципалитету стало ясно: что‑то не так. Вопреки ожиданиям, поблизости от центрального административного здания городка не видно было ни души.
Мигель растерянно хмыкнул, прошел в холл и вдруг увидел всех, кого ожидал встретить на улице. И алькальд, и два его заместителя, и начальники управлений, и даже секретарша и шофер – весь штат муниципалитета, человек двадцать, не меньше, – молча стояли возле мраморного камина…
«Что за черт?!»
Мигель невольно сбавил шаг и остановился возле Диего, но спросить, что произошло, не решился – таким напряженным выглядел лейтенант. И лишь когда стоящий на камине радиоприемник захрипел и оттуда снова полились слова диктора, до Мигеля дошло, что случилось нечто действительно из ряда вон выходящее, и он толкнул лейтенанта в бок:
– Что происходит, Диего?
Офицер обернулся. Вид у него был потрясенный.
– Социалисты взяли большинство.
– У нас в городе? – не поверил начальник полиции. Он совершенно точно знал, что эти выборы выиграл сеньор Рохо.
– По всей Испании…
На них зашикали, Мигель прислушался и понял, что по радио передают речь Его Величества.
По спине лейтенанта пробежал противный холодок.
«Состоявшиеся в воскресенье выборы, – печально произнес монарх, – доказали мне, что я более не вызываю у моего народа ни любви, ни привязанности».
«Господи, помоги Испании!» – обмер Мигель.
«Король может делать ошибки, – после небольшой паузы продолжил Альфонсо XIII. – Нет сомнений, что иногда ошибался и я, но я знаю, что наша страна всегда была снисходительной к ошибкам, совершенным без преступного умысла».
Мигель взмок. Впервые на его памяти король почти взывал о снисхождении!
«Я – король всех испанцев, и я сам – испанец, – продолжил Альфонсо. – Я мог бы найти достаточно способов защитить мои королевские права, но я предпочитаю решительно отойти в сторону…»
Весь зал, до единого человека, охнул.
«…чтобы не вызвать конфликт, который мог бы спровоцировать моих соотечественников на гражданскую войну друг против друга…»
Секретарша заплакала, а Диего шумно рванул воротник форменного кителя.
«…и, пока нация не призовет меня, я приостанавливаю осуществление моих королевских полномочий и оставляю Испанию, таким образом признавая, что она является единственной хозяйкой своей судьбы…»
Мигель почувствовал, как кровь ударила ему в висок. Он еще не представлял себе всех последствий происходящего, но уже понимал, что хуже повернуться не могло.
«Так… – лихорадочно соображал он. – Немедленно собрать всех. Эрнесто и Мануэля срочно отозвать из отпуска, и всех на казарменное положение!» Он дослушал высочайшее обращение до конца и рванулся к выходу. Бегом пересек центральную площадь и влетел в здание полицейского участка.
– Альварес!!! Ко мне! Где ты, черт тебя дери?!
– Да, господин лейтенант… – выскочил из дежурного помещения капрал. – Господи! Что стряслось? Да на вас лица нет!
Мигель хотел было сказать, но колени его подогнулись, и он сел на мгновенно подставленный капралом стул.
– Все… Альварес… – не своим голосом прохрипел лейтенант. – Теперь точно… все…

***

К обеду, когда Себастьян успел полить каждый из нескольких сотен цветов на клумбе сеньоры Долорес и начал выравнивать английскую лужайку, стало происходить что‑то странное.
Сначала на террасу шаркающей походкой прохромал непривычно растрепанный старый полковник Эсперанса. Обвел небо диким взором, богохульно выругался и снова исчез внутри. А затем прошло еще около часа, и Себастьян осознал, что впервые на его памяти господа не вышли на террасу пить чай. А потом в сад – впервые одна, без сопровождения гувернантки – вышла маленькая сеньорита Долорес.
Она была одета во все то же розовое, расшитое золотом атласное платье и затмевала собой красоту любого цветка, какой мальчик только мог себе вообразить.
– Эй, садовник! – махнула ему Долорес. – Иди сюда!
Себастьян отодвинул корзинку для камней в сторону и медленно поднялся.
– Иди‑иди, – снова махнула сеньорита Долорес и не выдержала, подбежала сама. – А ты знаешь, что Его Величество король нас покинул?
Себастьян завороженно слушал. Он знал про короля только то, что тот заботится обо всех испанцах: об отце, о господах Эсперанса, о сеньоре алькальде – и поэтому за него следует молиться каждый день…
– А зачем ты камни собираешь? – склонила прекрасную головку набок сеньорита Долорес. – Ты же садовник; ты цветы должен сажать! У меня и книжка про цветы есть. Показать?
Себастьян напряженно слушал, но понять, что должен для нее сделать, никак не мог.
– Ну же, дурачок, не бойся! – рассмеялась сеньорита и схватила сына садовника за руку. – Пошли…
Себастьян подчинился. Он не всегда понимал, чего хотят господа, но превосходно знал, что сопротивляться себе дороже. Юная Долорес уверенно провела его мимо террасы в маленький садик, а затем после некоторой борьбы затащила во флигель, и только здесь Себастьян по‑настоящему испугался.
Он впервые оказался в господском доме, и всё здесь, каждый предмет сиял красотой, от которой у него защемило сердце, в горле застрял комок, а лоб мгновенно покрылся испариной.
Пол был таким гладким, что, казалось, проведи рукой, и обязательно поцарапаешь. Стулья покрывала яркая, как мавританская лужайка, материя. А на полках рядами стояли сверкающие золотыми корешками Библии – можно дарить хоть всему городу, и все равно останется…
– Держи!
Себастьян невольно отпрянул, и огромная книга с грохотом упала на пол.
– Да не бойся ты! – засмеялась юная сеньорита, но Себастьян ее не услышал.
С открытой страницы огромной господской Библии на него смотрел цветок, и он буквально завораживал своей странной, ни на что не похожей красотой.
– Это справочник по тропикам, – села на пол сеньорита Долорес. – Здорово, правда? А вот еще, смотри…
Себастьян осторожно опустился на скользкий пол – напротив. Он прекрасно понимал, что это цветы, такие же, как розы или ирисы; он видел их лепестки и тычинки, но эти цветы были настолько ярки и вычурны и настолько отличались от растений, к которым он привык, насколько господская одежда отличается от одежды простого человека.
Сеньорита Долорес переворачивала страницу за страницей, и, глядя на эту чарующую красоту, Себастьян вдруг понял, что это те самые цветы, что растут в райском саду, в том самом Эдеме, в котором живет похожий на конюха Энрике бог и сеньора Долорес и в котором когда‑нибудь поселятся все хорошие люди.
Сердце в груди у Себастьяна сладко сжалось. Он понял, на что похожи эти цветы – на нее, эту маленькую копию старой сеньоры с тем же именем Долорес.

***

Мигель приходил в себя долго, минут тридцать. Он с трудом представлял себе, что теперь делать, и, лишь когда капрал Альварес принес ему кофе и сел напротив, тяжело дыша в пышные усы, вселенная наконец начала приходить в относительный порядок.
– Что делать будете? – поинтересовался капрал.
– Не знаю, – покачал головой начальник полиции и глотнул немного кофе.
– Погромы случиться могут… – вздохнул капрал. – Вот увидите, нажрутся к вечеру, и начнется…
Мигель задумался:
– Может, продажу спиртного приостановить?
– А что толку? Здесь у каждого свое вино в подвале. Только у батраков и нет.
Мигель прикусил губу. Все так… Хотя как раз батраки и есть самая взрывоопасная часть населения…
– Давай‑ка по лавкам пройдемся, – решительно поднялся он. – Особенно по маленьким, на окраинах…
Альварес с тоской глянул в окно, и Мигель невольно улыбнулся. Ему и самому не хотелось выходить в это пекло, но он знал, что через пару часов жара начнет спадать, народ повалит на улицы, и тогда уже будет поздно.
– Пошли‑пошли, капрал, нам же потом работы меньше будет.

***

Они обошли все винные лавки до единой. Лавочники возмущались и начинали требовать официальных бумаг, но Мигель напоминал, что он не пытается закрыть торговлю полностью, а всего лишь просит приостановить продажу только крепких напитков, да и то лишь на два‑три дня, пока не станет ясно, что будет с престолом. Но если кто‑то хочет поссориться с полицией… что ж, можно и поссориться.
После этой последней, коронной, фразы лавочники смягчались и шли навстречу. Но в конечный успех этой меры никто особо не верил.
– Это бесполезно, господин лейтенант, – один за другим качали они головами. – Вы думаете, я один этим торгую? Да и не берут у меня ничего батраки, у них у всех свои «поставщики», такое пойло жрут! Нормальный человек если выпьет, сразу на кладбище можно нести!
– И много таких «поставщиков»? – интересовался Мигель.
И вот здесь лавочники называли самые разные цифры. Кто говорил, что их в городе от силы три человека, кто утверждал, что подпольных торговцев дешевыми спиртными напитками никак не меньше шести, но все сходились в одном: все беды именно от них, а вовсе не от домашнего вина и уже тем более не от законопослушных владельцев баров и магазинов.
– У нас же картотека на них имеется, господин лейтенант, – вполголоса произнес Альварес после очередного такого разговора.
– И они все еще на свободе?
– А как докажешь? – развел большими руками Альварес. – Батраки, сами понимаете, молчат, а дистиллятор – попробуй найди! И вообще, они правы: напрасно это все. Сегодня сами увидите – все нажрутся!

***

Альварес как в воду глядел. Уже к восьми вечера на улицах стали появляться шумные нетрезвые компании, а к девяти с грохотом вылетела первая витрина – прямо напротив полицейского участка, и задержанный пьяно рыдал, требуя вернуть Его Величество в Испанию и перевешать всех социалистов на деревьях.
Но Мигель на эти мелочи времени не тратил. Придя в участок, он тут же вытащил картотеку, начал копаться в старых делах и утонул в них с головой, жалея лишь об одном: что не догадался просмотреть архивы раньше.
Дело было даже не в незаконной торговле спиртным; дело было в самом духе городка, а он в скупых строчках полицейских актов читался отчетливо и ясно, давая четкое понимание, что может произойти, случись в городе массовые беспорядки.
Самым распространенным среди горожан преступлением было нанесение побоев различной степени тяжести или даже убийства по личным причинам. Отмщение за поруганную девичью честь, споры из‑за межи, нетрезвые драки в конце зимы, когда деньги и припасы подходят к концу, а посевная еще не началась, – этим и дышал маленький провинциальный городок.
Отчасти такая картина сложилась из‑за обычая решать юридические проблемы любой сложности самосудом. Если, скажем, у хозяина что‑то пропадало, он высчитывал за кражу из общего заработка батраков, не сильно разбираясь в том, кто конкретно его надул. Если батрак обижал батрака, это кончалось дракой, и именно их и фиксировали полицейские протоколы, почти всегда оставляя истинную причину преступления за рамками следствия.
Всеобщая круговая порука вообще была здесь самой серьезной полицейской проблемой. Сосед не доносил на соседа, хозяин на батрака, а батрак на хозяина, в силу чего даже убийца порой ходил ненаказанным, воровство и незаконная торговля спиртным процветали, а правосудие частенькопревращалось в фарс.
Среди таких «глухих» дел он и обнаружил прошлогоднее дело о незаконной торговле спиртными напитками, почему‑то лежащее в одной коробке с делом о самоубийстве работницы семьи Эсперанса Марии Эстебан в декабре 1924 года.
Мигель насторожился сразу, едва увидел фамилию Эсперанса, а когда вчитался, охнул: в торговле спиртом обвиняли того самого садовника, а покойная Мария Эстебан приходилась ему не кем‑нибудь, а женой!
Мигель начал с дела о самоубийстве, изучил это семилетней давности дело до последней запятой и понял, что оно было сознательно развалено свидетелями. На теле покойной было обнаружено несколько десятков старых шрамов, свежие следы серьезных побоев и четыре сломанных ребра, и тем не менее все работники и работницы огромного дома в один голос утверждали, что Мария ни с кем никогда не ссорилась, а с мужем и вовсе жила душа в душу.
Начальник полиции пригласил капрала Альвареса и попросил вспомнить это дело, и капрал, конечно же, вспомнил, но сказал все то же самое. Следствие вел прежний шеф, упокой, господи, его безгрешную душу, но и он так ничего от потенциальных свидетелей и не добился. Никто ничего не видел и не слышал.
– Там даже табурет не подошел, – озабоченно кивал капрал.
– Какой табурет?
– Ну, с которого она вроде бы в петлю залезла, – хмыкнул в седые усы старый полицейский. – Я сам становился, пробовал головой до петли дотянуться… и не смог! А она‑то пониже меня была почти на голову…
Мигель вздохнул. В Сарагосе они эти вопросы решали быстро. Его наставник капитан Мартинес даже специально завел в управлении двух крепких парней из Альмерии, а потому ни свидетели, ни подозреваемые чрезмерно не упирались.
– Садовника хорошо допросили? – поинтересовался он у капрала.
– Еще бы! – потер огромный красный кулак Альварес. – Я ему лично два зуба выбил. Ни слова не сказал, скотина!
– Черт! – стукнул кулаком по столу Мигель и рывком поднялся из‑за стола. – А с винным спиртом что было?
– Да то же самое, – пожал плечами капрал. – Нам осведомители уже год как о нем сообщили, сказали даже, у кого Хосе, ну, садовник этот, дистиллятор купил…
– И что?
– Да ничего. Мы и развалюху его обыскали, и даже сад господский осмотрели – пусто!
Мигель поблагодарил капрала, попросил принести ему еще кофе, откинулся на спинку стула и закрыл глаза.
Этот садовник был прелюбопытной и, по мнению лейтенанта, весьма опасной фигурой. Низкий лоб, массивные надбровные дуги, сильные челюсти, свисающие до колен крупные волосатые руки – хоть сейчас в книгу Ломброзо! Более того, из оперативных материалов следовало, что женщин садовник сторонится, и если принять во внимание труды господина Фрейда… лейтенант хмыкнул… садовник вполне мог отомстить старому полковнику, а то и самой покойной сеньоре Эсперанса за какую‑нибудь реальную или вымышленную обиду.
Мигель уже понимал, что силком из садовника признание не выбить, но если переговорить со стариком Эсперанса и добиться от прокурора санкции на обыск всей усадьбы, скажем, под предлогом поиска дистиллятора, а потом не торопясь, терпеливо, насколько это вообще возможно, поговорить с мальчишкой о его отце… из этого могло кое‑что получиться.
«Завтра же зайду к прокурору, – решил Мигель. – Поговорю, а там видно будет».
Он еще не знал, каким кошмаром обернется для него следующий день.

***

14 апреля 1931 года собравшаяся в Сан‑Себастьяне коалиция победивших на муниципальных выборах партий провозгласила в Испании Вторую республику. А буквально через полчаса после радиопередачи заполыхала самая крупная маслобойня сеньора Эсперанса.
Когда Мигель приехал, рабочие уже похватали ведра и дружно тушили пожар, но пропитанное многолетними наслоениями оливкового масла дерево полыхало, как порох, – на двадцать шагов не подойти, и собравшиеся вокруг женщины рыдали в голос, понимая, что лишились единственного заработка.
Затем в полицию сообщили о забастовке в кожевенных мастерских, и Мигель сразу же помчался туда, но оказалось, что никакой забастовки нет и в помине, а шум поднял управляющий, получивший очередное требование о повышении заработной платы. До предела обозленный начальник полиции посоветовал управляющему не взвинчивать и без того накаленную обстановку, а разбираться самому, и вернулся на центральную площадь.
Маленький провинциальный городок был взбудоражен до предела, и у здания муниципалитета собралась целая толпа. Люди разбились на маленькие группки, горячо обсуждая так нежданно повернувшиеся выборы и цели новой республики, столь же отважные, сколь и безумные. Реформа армии, автономия для регионов, социальные реформы, отделение церкви от государства – все это было уже декларировано, но как это будет выглядеть конкретно и что следует делать, никто себе не представлял.
Потребовали алькальда. Но и сеньор Рохо лишь пожимал плечами и твердил только одно: я знаю не больше вашего, в Сарагосе – то же, но на 28 июня назначены выборы кортесов, а значит, давайте подождем.
И лишь к двум часам дня, в самое пекло, люди один за другим стали расходиться, а взмокший, задерганный до предела начальник полиции позволил себе передохнуть. Но едва он вернулся в участок, как тут же столкнулся с капралом Альваресом.
– Господин лейтенант, к вам посетитель.
– К черту, – отмахнулся Мигель. – Не сегодня…
– Это – сеньора Анхелика, – неловко улыбнулся Альварес. – Она с самого утра здесь, что‑то важное хочет сказать. Может, примете?
Мигель на секунду оторопел и обрадованно закивал:
– Замечательно, Альварес! Умоюсь, и приглашай.

***

На этот раз пятидесятидвухлетняя любовница Энрике Гонсалеса не артачилась. Она прямо заявила, что долго думала и решила, что Энрике нужно спасать.
– Вы знаете, что суд уже состоялся? – напрягшись, спросил Мигель.
Вдова кивнула и залилась слезами.
– И вы готовы дать показания на повторном суде?
– Да, – всхлипнула вдова.
Мигель задумчиво вертел в руке карандаш. Пожалуй, ни одно другое дело не цепляло его так сильно, как это. Может, из‑за того, как обошелся с ним алькальд.
Начальник полиции никогда бы себе в этом не признался, но, будучи выходцем из социальных низов, более всего на свете он хотел добиться полного признания со стороны сильных мира сего. И когда его обозвали щенком и сопляком и в ущерб делу, его делу, на двадцать пять лет отправили невиновного человека на каторгу… в общем, его это задело.
События дня вымотали Мигеля до предела, но внезапный визит Анхелики словно что‑то переключил у него внутри, и он снова чувствовал себя готовым к бою.
Лейтенант попросил капрала принести ему и посетительнице по чашечке кофе и начал приводить мысли в порядок. Он понимал, что значит идти против алькальда и собственного начальства в Сарагосе, но также знал, что, если вдова будет настаивать, а она уже сейчас готова пожертвовать своим добрым именем, он как начальник полиции будет просто обязан провести повторное следствие.
Кроме того, хотя у него еще недоставало опыта в таких делах, что‑то подсказывало ему, что смена правящего режима может благоприятно сказаться на пересмотре дела, если Энрике подаст прошение. Теперь, когда прежде гонимые анархисты и прочие социалисты сами пришли к власти, те, кто повесил на Гонсалеса это паскудное обвинение, наверняка уже не будут чувствовать себя так уверенно.
Появлялся прекрасный шанс довести следствие до конца, а заодно и кое с кем посчитаться.
«Так… до шести на улице никто не появится; съезжу‑ка я к Эсперанса, поговорю с полковником, а заодно и с сыном садовника еще раз попробую потолковать, – решил Мигель. – А если и конфет ему купить… мно‑огое может проясниться…»

***

В этот день ясный и справедливый мир, в котором жил старый полковник Эсперанса, окончательно рухнул. Когда сеньор Хуан услышал по радио о намерении республиканцев реформировать армию и отделить церковь от государства, он побагровел, схватился за сердце и потребовал принести ему ружье.
Сеньора Тереса делала все, что могла, но удержать отца не сумела. Рискуя получить апоплексический удар, полковник принялся самостоятельно рыскать по всему дому и требовать, чтобы ему немедленно отдали спрятанное «этим бабьем» ружье.
И когда старик выскочил на террасу, ничего не понимающий в господских делах, но все прекрасно видевший Себастьян принял единственно верное решение: подхватил корзинку для камней и убрался подальше от английского газона, в самую верхнюю часть огромного сада. Здесь, вдалеке от хозяев, он мог часами опрыскивать плодовые деревья и подрезать засохшие ветки, делая нужную и полезную работу и не рискуя попасться кому‑нибудь на глаза.
Только поэтому он и не видел, как старый полковник, шаркая и слегка подволакивая ногу, пришел на кухню и устроил там настоящий погром, насмерть перепугав и Хуаниту и Кармен. Только поэтому мальчик ничего не знал о жутком разносе, постигшем двух отдыхавших в тенечке конюхов. И только поэтому он и понятия не имел, что стряслось, когда сеньор Эсперанса в поисках очередной жертвы набрел на идеально круглую клумбу, в самом центре которой покоилась сеньора Долорес. А полковник впал в настоящее неистовство.
За исключением высаженных четыре дня назад на маленьком пятачке в самом центре клумбы черенков, укоренившиеся еще в прошлом году розы, все, как одна, выбросили свои первые бутоны, и выведенный словно по линеечке, великолепно исполненный рисунок предстал во всей своей непристойности. На всю светло‑розовую клумбу раскинула свои лучи огромная алая пятиконечная звезда.
Едва увидев ее, полковник побагровел и схватился за сердце.
– Хосе! Где Хосе?! Где этот чертов садовник?!
Сопровождавшая отца сеньора Тереса схватила полковника за руку и потащила прочь.
– Пойдемте, папа, вам нельзя так переживать…
– Уйди, дура! – заорал полковник. – Немедленно его ко мне! Убрать все! Живо! Где эта сволочь?!
Сеньора Тереса попыталась убедить отца, что это – роковая случайность и садовник наверняка не держал в мыслях ничего дурного, но старый сеньор Эсперанса был уже вне себя.
– Ко мне его! Живо! Все убрать! Все! – надрывая горло и сердце, кричал он и вдруг заплакал. – Предатели… Везде предатели… Да будьте вы все прокляты!

***

Поначалу, когда к пяти часам вечера уставший от целого дня работы под палящим солнцем Себастьян спустился к центральной аллее, он буквально оцепенел. За исключением маленького, еще не распустившегося пятачка в самом центре, все его розы были безжалостно вырваны и брошены в гигантские кучи по краям огромной клумбы. Но отец уже подбирался и к центру.
Непереносимое страдание захлестнуло Себастьяна и доверху наполнило все его существо болью: отец вразвалку топтался прямо по голове сеньоры Долорес!
Себастьян тоненько пискнул, подбежал к отцу и ухватил его за рукав.
– Н‑н‑не‑е…
Тот развернулся, и Себастьян глянул в его глаза и сразу понял, что это не случайность и не ошибка. Отец хотел  убить эти цветы.
– Н‑не‑е, – решительно замотал головой Себастьян, отчаянно, что было сил, вцепился в отца и попытался оттащить его прочь, подальше от священного пятачка, где среди молодых зеленых черенков было упрятано маленькое тело покойной сеньоры.
– Это ведь ты, гаденыш, сажал… – с ненавистью прохрипел отец.
Себастьян ничего не понимал. Он видел, как сильно отец ненавидит эти цветы, но за что, объяснить себе не мог. Отец ухватил его за ворот, оторвал от земли, и в следующий миг небо и земля поменялись местами, перед глазами мелькнул рубчатый след отцовской подошвы, под ребрами что‑то хрустнуло, и свет померк.

***

На этот раз Мигель решил отправиться в дом Эсперанса на лошади. Ему уже несколько раз обещали выделить машину, но каждый раз новенькую полицейскую «Испано‑суизу» получал какой‑нибудь другой городок огромной провинции. А теперь, после провозглашения Республики… Честно говоря, Мигель сомневался, что вообще когда‑нибудь получит машину.
Нет, в принципе лошадь была неплохая – умная, а главное, ко всему привычная. Как утверждал Альварес, Голондрина когда‑то и впрямь напоминала ласточку своей стремительностью, но со временем втянулась в полицейскую специфику, перестала метаться от запаха крови и выстрелов и начала смотреть на все окружающее свысока, так, словно всему знала настоящую цену.
И все же теперь, в разгар двадцатого века, когда и алькальд, и прокурор, и судья имели положенные им по статусу служебные автомобили, начальник всей городской полиции лейтенант Санчес находил для себя довольно унизительным гарцевать на Голондрине. Только особая ситуация, в которой пребывал городок, а вместе с ним и вся страна, заставила его закрыть глаза на возраст и эстетические достоинства этого «транспортного средства».
Впрочем, до усадьбы Эсперанса Мигель добрался достаточно быстро. Спрыгнул с Голондрины, привязал ее к столбу и стремительно поднялся по лестнице на террасу.
– Привет, Кармен, – на ходу бросил он кухарке. – Где сеньор Эсперанса?
– Ой, господин лейтенант! – всплеснула руками Кармен. – Слава богу, что вы пришли, а то он его убьет!
– Кто убьет? Кого убьет?
– Мальчонку! Пойдемте, я вас провожу, все‑таки вы – полиция…
Мигель крякнул и последовал за Кармен.
– А как себя чувствует полковник? – на ходу поинтересовался он.
– Сеньора Тереса с ним не справляется… – вздохнула Кармен и прибавила шагу.
– Из‑за Республики? – сразу догадался Мигель.
– Из‑за клумбы, – всплеснула руками Кармен. – Представляете, приказал клумбу истребить! Все цветы до единого… Вот мальчонка и попал под горячую руку!
Сокращая путь, Кармен повела начальника полиции прямо сквозь заросли лещины, бегом вывела на открытую площадку, и Мигель сразу все понял.
Этот бугай уже совсем потерял разум и добивал мальчишку ногами. Мигель рванулся вперед, отшвырнул садовника в сторону и присел.
– Дьявол!
Мальчишка весь был залит кровью.
– Что, на каторгу захотел?! – заорал Мигель. – Так я тебе устрою!
Садовник растерянно моргал, словно пытался понять, где он и что происходит. Мигель перевернул парнишку на спину и цокнул языком – пацан почти не дышал. Он приложил палец к шейной артерии: пульс был рваный и грозил вот‑вот прекратиться.
– Умрет – посажу, – мрачно пообещал Мигель и вдруг подумал, что теперь мальчишка точно ничего про отца рассказать не сможет, даже жестами.
– Он… клумбу испортил, – шмыгнул носом садовник.
– А я тебе жизнь испорчу! – скрипнул зубами Мигель и повернулся к кухарке: – Кармен! Быстро за врачом.
– А деньги?
– Скажешь, я послал! Ну! Быстро!
Кармен растерянно, как‑то по‑птичьи взмахнула руками и… все‑таки двинулась с места.
– И еще! – остановил ее Мигель. – Сеньора Хуана пригласи.
Кармен кивнула и исчезла в зарослях лещины.
Мигель поднялся с корточек и подошел к садовнику.
– Все, Хосе Эстебан, ты арестован. Можешь жаловаться кому угодно, но я тебя посажу. И за сына, и за жену, и за сеньору Долорес. Обещаю.

***

Старый полковник пришел не сразу, и по всему его виду было ясно: он не только не чувствует себя виноватым, но даже не считает, что власти вправе вмешиваться в отношения господ и слуг, и уж тем более отца и сына.
– Эх, сеньор Эсперанса, – досадливо процедил сквозь зубы Мигель. – Как же вы допустили? Неужели только из‑за цветов?
– Я всю жизнь отдал испанской короне, – процедил старик сквозь зубы. – Я две войны прошел. Эта мразь не смеет плевать мне в лицо!
Мигель мрачно покачал головой.
– Если он умрет, мне придется вызывать вас в суд. В качестве свидетеля, конечно, но придется.
Старик побагровел, хотел что‑то сказать, но лишь махнул рукой и пошел прочь, а Мигель машинально сунул руку в карман кителя, достал карамельку, болезненно крякнул и сунул ее в рот. Все шло не так.

***

Себастьян не знал, что его отнесли домой, совершенно не чувствовал, как его уложили на отцовскую кровать и умыли, не слышал долгой и страстной молитвы Кармен, а затем и сеньоры Тересы, и только формы и краски еще имели над ним какую‑то власть.
Стремительные водопады алых, белых, кремовых лепестков роз кружились вихрями, щекотали его тело и лицо и снова пропадали. Затем их сменили ирисы, потом пионы и фиалки, а потом все это смешалось в единый могучий поток, и этот поток подхватил его тело и понес вперед, туда, откуда, как он твердо знал, возвращения уже не будет.
Но уже у самых врат что‑то внезапно изменилось, и перед ним из душного шквала лепестков предстала сеньора Долорес Эсперанса. Она была точно такой же, какой он опустил ее в двухметровую яму посредине клумбы, в рваных белых панталонах без кружев, с отвисшей нижней челюстью и растрепавшимися седыми волосами.
Старуха начала говорить и говорила ему что‑то важное, что‑то такое, от чего зависело все его существование, но смысла ее слишком сложных слов он понять не мог. И лишь когда сеньора Долорес умолкла, сгорбилась, поджала ноги к тощей груди и сморщенным семечком начала медленно опускаться во внезапно открывшуюся под ногами яму, он понял, что сейчас она просто покажет ему смысл всего.
Земля сошлась над седой растрепанной головой быстро и неотвратимо, но так же быстро и неотвратимо начала набухать, вспучиваться и покрываться трещинами, и оттуда, прямо из набухшего бугра, показался острый светло‑зеленый стебель. Некоторое время он покачивался и тянулся вверх, а затем брызнул побегами, мгновенно выбросил свежую листву и зацвел.
Сердце Себастьяна тоскливо сжалось. Цветы были эдемские, те самые, что он видел в покрытой золотом большой господской Библии. Огромные разноцветные лепестки распускались хищной нездешней красотой, а затем опадали, превращаясь в блеклые кружевные обрывки, и семенные коробочки начинали набухать, расти и вдруг лопались, обнажая диковинные эдемские семена.
Он пригляделся и охнул. Каждое семечко представляло собой миниатюрную головку одного из членов семьи Эсперанса: уехавшего служить на Балеарские острова капитана Гарсиа и его младшего брата сеньора Сесила, сеньоры Тересы и приезжавшей в прошлом году жены капитана Гарсиа сеньоры Лусии…
Странное растение росло стремительно, и когда уже достигло высоты старого каштана, выросшие почти до натурального размера головы внезапно почернели, сморщились и со странным глухим треском стали сыпаться на землю. И каждое такое семечко мгновенно пускало в землю черные шелковые, сплетенные косичкой корни и тут же шло в рост, цвело и давало новое семя.
В считаные минуты, а может, часы или даже дни – он не знал, все пространство вокруг было заполнено бесчисленными могучими деревьями, и каждое беспрерывно плодоносило, умножая свой образ на земле бессчетным количеством своих, лишь слегка измененных в следующем поколении копий. Но Себастьян вдруг понял, что это еще не все, и едва он это осознал, главное дерево сада зацвело иначе, золотым и розовым атласом.
Странные эдемские цветы быстро дали завязь, и вдруг он стал узнавать эту зарождающуюся на его глазах новую жизнь, и через какое‑то мгновение, подтверждая его догадку, семена одно за другим стали обретать черты лица юной сеньориты Долорес.
Его грудь наполнилась восторгом; он впервые увидел, как господь управляет своим земным человеческим садом.
И тогда земля дрогнула, а небо потемнело.
Даже не видя еще, что в точности происходит, Себастьян почему‑то уже чувствовал: это – отец.
Отец был огромен и невидим и надвигался страшно и неотвратимо, как зима, и от его шагов маленькие головки еще незрелых семян с чертами юной Долорес лопались, листья сворачивались в трубочки и чернели, а сад стремительно опадал, съеживался и отступал, оставляя вместо себя огромную, пустую, усеянную множеством отцовских следов круглую клумбу.
– Не‑ет! – неожиданно сильным и ясным голосом закричал он и осознал, что отца надо остановить. Потому что только тогда будет рай на земле.
– И тогда будет рай на земле, – словно вторя этой мысли, тихо произнесла сеньора Тереса и вдруг заметила, что мальчишка открыл глаза. – Очнулся?! Господи! Ты очнулся!

***

Мигель продержал садовника под арестом ровно две недели – на свой страх и риск. Прокурор, понимая, что за этим арестом последует просьба о пересмотре дела Энрике Гонсалеса, на просьбу лейтенанта о санкции ответил решительным отказом.
Не лучше обстояли дела и в Сарагосе. Управление криминальной полиции спешно подстраивалось под требования новых властей, поговаривали даже о полном роспуске старой королевской полиции и формировании новой, уже народной милиции, а потому никто делом не занимался – просто из опасения сделать что‑то не так. А уж про Энрике Гонсалеса здесь и вовсе постарались забыть: опытные чиновники прекрасно понимали, что значит будить спящую собаку.
А потому Мигель всем занимался сам. Поговорив со старым сеньором Эсперанса, он выяснил, что полковник не совсем еще выжил из ума и вовсе не путает приличия с возмездием. Да, сеньор Хуан пошел на то, чтобы похоронить в семейном склепе неведомо чей прах просто потому, что не мог позволить слухам распространяться, но он отнюдь не оставил надежды доискаться до истины, а если на то будет воля божья, то и найти похитителей. Именно поэтому он и предоставил молодому лейтенанту полную свободу действий. Без исключения.
И Мигель использовал все. Он по всем правилам оформил и отправил в Сарагосу показания сеньоры Анхелики, перерыл весь господский сад, перевернул вверх дном хижину садовника, устроил повторный допрос всем свидетелям по делу о самоубийстве Марии Эстебан, но все было тщетно. Свидетели молчали, садовник запирался, и даже дистиллятор найден не был. И это означало полный провал по всем трем возможным обвинениям.
Нет, Мигель не сдавался. Он понимал, что, пока садовник сидит, камера делает свое дело, и каждый новый день начинается для арестанта одним и тем же вопросом: «Сколько еще?» – а значит, пройдет время, и однажды садовник сломается.
Но спустя всего неделю в участок стал наведываться падре Франсиско, за ним сеньора Тереса Эсперанса, и оба просили об одном: не оставлять ребенка сиротой. Сеньора Тереса пугала Мигеля «прелестями» католических приютов, которые придется испытать на себе немому мальчику; падре – полной финансовой несостоятельностью ребенка и перспективой пополнить и без того многочисленные ряды нищих и убогих, и оба хотели одного: свободы для плохого, но все‑таки отца. Мигель понимал, что здесь без алькальда не обошлось, но крыть ему было нечем, а дело с мертвой точки не сдвигалось.
Кроме того, сказать, что после 14 апреля работы у начальника полиции прибавилось, значило не сказать ничего. Весь город словно превратился в один большой сумасшедший дом. Из Мадрида, Сарагосы и даже Барселоны понаехало столько эмиссаров от самых разных партий, что люди совершенно запутались, пытаясь разобраться, кто есть кто и чего хочет, и трактовали политические программы в силу своего разумения.
В результате арендаторы крупнейшего местного землевладельца сеньора Хуана Диего Эсперанса, а вслед за ними и остальные стали требовать снижения арендной платы, количество драк и увечий резко возросло, и через какие‑нибудь две недели лейтенанту Санчесу впервые за весь прошедший год стало не хватать камер для задержанных.
Разумеется, Мигель изо всех сил пытался честно исполнять свою работу. Более того, самые трудные участки он взял на себя и лично ездил на собрания арендаторов, а затем в кожевенные мастерские и на бесчисленные маслобойни. Часами он уговаривал наемных работников дождаться обещанной к осени конституции и не пытаться установить новые правила прямо сейчас, а затем шел к хозяевам и, взывая к их разуму, просил не накалять обстановку резкими высказываниями в адрес господ писателей Леона Троцкого и этого немца, как его… Маркса. А вечером приходила сеньора Тереса или падре Франсиско, а то и оба сразу, и снова начинали уговаривать его не оставлять мальчонку сиротой.
И когда воскресным вечером третьего мая ему позвонил из Сарагосы капитан Мартинес и попросил не заниматься ерундой, сказав, что судьбой невинно страдающего садовника остро заинтересовались анархисты, а дело зашло слишком далеко, и он должен выбирать, Мигель был вынужден признать свое поражение.
На следующий день садовник был освобожден.

***

Себастьян пролежал без сознания больше трех недель. Доктор Анхелио Рамирес уверенно диагностировал множественные переломы ребер и рук и прямо сказал, что здесь уже нужен священник, а не врач. Но, несмотря на столь суровый диагноз, сеньора Тереса вызывала его еще дважды и заставила‑таки обработать места открытых переломов ребер и поставить шины на искалеченные руки сына садовника.
– Уверяю вас, это совершенно бессмысленно, – морщился сеньор Анхелио. – Вы просто впустую потратите ваши деньги.
Но сеньора Тереса оставалась непреклонной и две недели подряд каждый день, преодолевая нешуточное сопротивление отца и врача, словно искупая семейный грех, приходила в домик садовника и делала все, что могла: протирала безжизненное тело мальчика губкой, вливала ему в рот бульон и красное вино и молилась.
Иногда к больному приходил падре Франсиско, и тогда они молились с сеньорой вдвоем, но особой надежды на то, что мальчишка выживет, не было и у падре. Так что, когда Себастьян открыл глаза, сеньора Тереса восприняла это как самое настоящее чудо.
Она тут же побежала в храм известить падре Франсиско, а когда, спустя час или около того, вернулась вместе с ним, то в кровати никого не обнаружила.
– Господи! – вырвалось у обоих.
Они выбежали в сад, отыскали недавно отпущенного из тюрьмы отца мальчишки, но тот лишь пожал плечами.
– Я его не видел.
Сеньора Тереса и падре Франсиско подняли на ноги всю прислугу и заставили обыскать весь огромный сад семьи Эсперанса, и вскоре мальчишку нашли. Он стоял на коленях в самом центре огромной, практически пустой клумбы и торчащими из шин непослушными пальцами собирал в ржавое жестяное ведро маленьких желтых гусениц, пожирающих молодые листья на уцелевших стеблях.
Хуанита и Кармен тут же подхватили мальчишку, оттащили его обратно в кровать, а потом все вместе – и падре Франсиско, и сеньора Тереса, и собравшиеся конюхи с кухарками – произнесли хвалу господу. Но с этого дня удержать Себастьяна в постели стало невозможно. Едва сеньора Тереса отлучалась, он спускался на пол и, опираясь на скамеечку или ведро закованными в шины руками, уползал в засыпающий, уходящий в зиму сад – работать, и никакие уговоры остановить это безумие не могли. И только спустя два дня сеньора Тереса признала, что его лучше всего оставить в покое.

***

Себастьян видел всю суету вокруг себя, но сейчас его это почти не интересовало. Все это время он остро чувствовал, что ходит по самому краю пропасти, отделяющей жизнь от места, в котором пребывает сеньора Долорес. Каждую ночь он проваливался в странное состояние полубытия, когда даже сложно определить, спишь ты или бредишь, еще жив или уже умер. И только одно удерживало его по эту сторону границы – то важное, что показала ему старая сеньора.
Он бы не смог выразить это словами, даже если бы умел говорить; он просто чувствовал, что ничего еще не закончено, а ему предстоит долгий и непростой путь. Только поэтому он каждое утро заставлял себя вырваться из тягостного марева безвременья и через силу возвращался к жизни, брал ведерко и часами собирал гусениц или поливал молодые, слишком еще ранимые и вообще чудом уцелевшие розовые ростки в самом центре клумбы сеньоры Долорес. А вечером, стараясь не встречаться с отцом, забирался в сарай для инструмента и укладывался спать на стопке гнилых джутовых мешков.
Впрочем, отец более не трогал его, а сердобольные Кармен и Хуанита старались подкормить мальчика тем, что оставалось от господского стола, но он даже не решил, соглашаться ли еще немного пожить на этом свете или нет.
И лишь когда в самом центре ее  клумбы один из цветков неожиданно, слишком поспешно и против всех правил, выбросил бутон – белый, нежный, словно кожа юной сеньориты Долорес, – Себастьян понял, что бог снова повернулся к нему.

***

Последующие следственные действия Мигеля Санчеса были не вполне законны и влетели ему в изрядную копеечку. Минуя формальности, он заплатил нескольким батракам из соседних деревень и уже на третий день получил сообщение о том, что садовник продал в одной из деревень крупную партию винного спирта. А 8 мая 1931 года ему позвонили из Сарагосы и сообщили, что новый начальник криминальной полиции желает его видеть по делу Энрике Гонсалеса.
– Когда? – выдохнул Мигель.
– Лучше завтра, – доброжелательно посоветовал секретарь.
– Но ведь завтра суббота? А затем Пасха…
– О‑о, господин лейтенант… – рассмеялся секретарь. – Сразу видно, что вы из провинции: у нас в Сарагосе уже и забыли, что такое отдых!
Мигель поблагодарил, повесил трубку на рычаг и откинулся в кресле. Фортуна снова повернулась к нему лицом, и он уже знал, как этим воспользоваться.

***

Мигель въехал в Сарагосу, как д'Артаньян в Париж, – на лошади, но в отличие от заносчивого француза он чувствовал себя на Голондрине полной деревенщиной. По дорогам, отчаянно сигналя, мчались роскошные автомобили, из окон свешивались красные и красно‑черные флаги, а напротив управления полиции возбужденно орала толпа грязных, небритых парней с черными полотняными транспарантами в руках.
– Сатрапы! Фашисты!
Стоящие у парадного входа рослые капралы так невозмутимо смотрели прямо перед собой, что казалось, будто они видят все это каждый день.
Мигель сразу понял, что пробиться к парадному подъезду не сумеет. Решительно направил Голондрину в обход толпы, но к стременам тут же прилипли такие же возбужденные женщины. Они оглушительно что‑то кричали, в чем‑то яростно обвиняли, требовали для кого‑то свободы и даже попытались стащить его с лошади, и когда еле отбившийся от революционных фурий Мигель подъехал к воротам управления, он чувствовал себя совершенно ошалевшим.
К нему тут же подбежал молоденький полицейский, взял кобылу под уздцы и молча указал на боковую дверь. Судя по тому, сколько народу протекало через нее, теперь все пользовались именно этим ходом.
Мигель предъявил удостоверение дежурному офицеру, поднялся на второй этаж и без всякой надежды застыл на пороге приемной начальника управления. Здесь было человек двадцать – женщины, мужчины, старики…
– Санчес! Ты, что ли?!
Мигель обернулся. К нему сквозь плотный людской поток пробивался Мартинес.
– Здравия желаю, господин капитан! – щелкнул каблуками лейтенант.
– Ты к шефу?
– Да…
– Тогда пошли. А то он сейчас в муниципалитет уезжает, потом не застать.
Мартинес ухватил его за рукав и уверенно потащил сквозь толпу жаждущих увидеться с новым начальником полиции.
– Давай‑давай, главное, не смущайся!
Его подтащили к большому, крытому зеленым сукном столу, за которым сидел крупный седой мужчина с аккуратно, по моде подстриженными «щеточкой» усами.
Мартинес ткнул Мигеля в бок и прошипел в самое ухо:
– Ну! Чего ждешь?
– Лейтенант Санчес! – с отчаянием выпалил Мигель.
– Здравствуйте, товарищ, – встал и подал ему руку новый начальник полиции и вдруг прищурился. – Это же вы подняли вопрос об Энрике Гонсалесе?
– Так точно, господин майор!
– Оч‑чень хорошо, – удовлетворенно улыбнулся начальник полиции. – Приятно видеть в полиции умных и справедливых людей, не боящихся левых идей…
– Извините, господин майор… – подался вперед Мигель. – Не понял…
– Совершенно же очевидно, что дело против группы Гонсалеса сфабриковано правыми, – со значением посмотрел ему прямо в глаза начальник полиции, – я так думаю, никакого похищения трупов на самом деле и не было…
«Черт! И этот – со своим интересом!» – мысленно чертыхнулся Мигель.
– Вы, кстати, новую машину получили? – улыбнулся ему новый начальник полиции.
– Никак нет.
Начальник полиции рассерженно крякнул и потянулся к перу.
– Вот… записка… съездите и получите. Приятно было познакомиться.
Мартинес дернул Мигеля за рукав, и тот, автоматически щелкнув каблуками на прощанье, уступил место у стола другим жаждущим. Они с капитаном вышли из кабинета, спустились вниз, во двор, и только здесь Мигель стал постепенно приходить в себя.
– Вовремя ты с этим Гонсалесом рапорт подал, – завистливо цокнул языком капитан Мартинес. – Рисковал, конечно, а видишь, как вышло, – машину получил!
– Что‑то я не пойму…
– А чего тут понимать? – рассмеялся Мартинес. – Говорят, наш новый шеф хоть и не социалист, а в одном классе с новым премьер‑министром учился… Так что хватай машину, и вперед – служить Республике!

***

Из Сарагосы Мигель добирался уже на новенькой черной «Испано‑суизе», и такой у них в городе еще не было: сверкающие фары, крутые изгибы крыльев, кожаная обивка сидений… И только одно портило все – Голондрина. Недоумевающую кобылу пришлось привязать к машине, и Мигель всю дорогу выдерживал скорость не выше семи‑восьми миль в час – идти быстрее Голондрина то ли не могла, то ли не хотела. И когда начальник городской полиции вернулся домой, стояла пасхальная ночь, и ему пришлось примириться с тем, что ордер на арест садовника придется выбивать из прокурора только завтра.

***

Первую половину пасхальной ночи с субботы на воскресенье Себастьян провел в храме, рядом с отцом и неподалеку от господ Эсперанса, алькальда и прокурора. Позже подошел и тот самый полицейский, что спрашивал его о конфетах, и они с отцом по очереди метнули один в другого острые пронзительные взгляды, и полицейский сосредоточился на молитве, а отец, подождав некоторое время, встал со скамьи и скрылся в плотной толпе прихожан.
Себастьян внимательно слушал, что говорит падре Франсиско, но понимал едва половину. Он уже усвоил, что после смерти человек попадает в рай, но никак не мог сообразить, как это смертью можно победить смерть.
Он совершенно точно знал, что проросший из семечка умершего цветка новый цветок не тот же самый, а юная сеньорита Долорес, несмотря на сходство с покойной бабушкой, – все‑таки не она. И только к утру, когда его уже начало клонить в сон, Себастьяну стало казаться, что он что‑то прозревает. Но люди пошли к выходу, и вслед за ними побрел и он. Ему предстоял один из двух в году этих странных, непонятно почему свободных от работы дней.

***

Мигель вцепился в прокурора мертвой хваткой. Еще и еще раз он пытался убедить старого служаку немедленно выдать ему ордер на арест садовника Хосе Эстебана – хотя бы по подозрению в незаконной торговле спиртным. Но старик всячески уклонялся от принятия однозначного решения.
– Не сегодня, Мигель, – благостно улыбался он. – Посмотрите, какой день! Сама природа радуется Христову воскресению!
– Он и сегодня продаст очередную партию! – возбужденно преследовал прокурора Мигель. – И потом, вы же помните это дело о самоубийстве Марии Эстебан! А похищение тела сеньоры Долорес! И потом, вы же знаете, что мой рапорт на рассмотрении в Сарагосском управлении полиции!
– Мне ваше управление – не указ! – равнодушно отмахнулся прокурор.
Они вышли за церковную ограду, пропустили мимо себя семейство Эсперанса, затем этого немого мальчишку, и только тогда прокурор увидел новенькую черную «Испано‑суизу».
– А это чья? – удивленно поднял он густые седые брови.
– Моя, – кивнул Мигель. – Вчера в управлении выдали. Ну, так как, господин прокурор? Мне его только в камеру закрыть. А там он мне все расскажет… И в Сарагосе никто не против. Там сейчас вообще одни республиканцы в управлении…
Старик на секунду насторожился, но справился с собой и тяжело вздохнул.
– Управление не против, говоришь? Ну что мне с тобой делать, лейтенант?!

***

Сразу после службы Кармен и Хуанита стали накрывать в саду стол. Это была старая традиция: дважды в году, на Рождество и на Воскресение Господне, господа Эсперанса устраивали слугам праздничный обед.
Здесь было все: куры в остром томатном соусе, зажаренная на углях баранина, белый пшеничный хлеб, но главное, всего так много, что Себастьян наедался. Это было почти невероятно, но каждый раз наступал момент, когда он с удивлением обнаруживал, что в него больше не помещается!
И на этот раз все шло как обычно. Кармен и Хуанита накрывали, Себастьян ждал, а потом к столу вышла сеньора Тереса, обвела всех ласковым взглядом и вдруг озабоченно спросила:
– А где Хосе? Кто‑нибудь видел садовника?
Истекающие слюной слуги переглянулись.
– Себастьян, сходи за отцом, – улыбнулась сеньора Тереса. – И не обижайся на него… сегодня ведь такой день.
Себастьян с сожалением оглядел расставленные по всему столу блюда с мясом, кивнул и помчался через сад. Забежал в дом, убедился, что он пуст, и побежал к лавровой аллее. Он знал, где пропадает отец по праздникам.

***

Ордер на арест садовника господ Эсперанса, Хосе Эстебана, начальник полиции получил в считаные минуты. В считаные же минуты, на ходу привыкая к новенькой машине, он промчался по булыжной мостовой через центр города и выскочил на пыльную дорогу, ведущую к усадьбе Эсперанса. Слуги еще не сели за стол, когда начальник полиции уже разговаривал с сеньором Эсперанса.
Старый полковник не поверил, что его садовник торгует спиртным, но препятствовать аресту не стал.
– Идите в сад, лейтенант, – только и сказал он. – Там как раз накрывают стол для прислуги. Только одна просьба…
Мигель насторожился.
– Сегодня все‑таки Пасха… Сделайте это тихо.
Мигель охотно кивнул и быстрым шагом спустился в сад. Миновал две большие клумбы, затем аллею с аккуратно подстриженными кустами, нырнул в заросли лещины, вышел к поляне и, не покидая своего укрытия, оглядел сидящих за уже накрытым столом. Садовника здесь не было.
Мигель с тоской подумал, что опоздал. Он не слишком верил предчувствиям, но теперь все внутри его буквально кричало: торопись! Он может уйти!

***

Миновав длинную лавровую аллею, Себастьян подбежал к гроту. Когда‑то давно по приказу сеньора Эсперанса этот грот вырыли, укрепили стены бетоном и выложили камнями, но подниматься сюда, в гору, было тяжеловато, и старик за последние два‑три года не посетил его ни разу.
Себастьян нырнул в грот, прошел его до конца, сдвинул в сторону деревянный щит с глубоко вырезанной женской головой со змеями вместо волос и спустился по гнилым ступенькам. Стараясь не вдыхать густой спиртовой дух, осторожно приоткрыл низенькую дверку и нырнул внутрь.
В желтом свечении керосиновой лампы было прекрасно видно, как отец стоит на лесенке над огромной бочкой и переливает в нее из кастрюли то, что выгнал за ночь.
Себастьян хотел позвать его, но отец и сам услышал новый звук. Резко обернулся, увидел сына, недобро покачал головой, повернулся, чтобы поставить кастрюлю на место, и пошатнулся.
Если бы он не пытался удержать равновесие, все могло бы обойтись, но отец дернулся, хлипкая лесенка хрустнула, и он, выпучив от неожиданности глаза и хватаясь руками за воздух, перевалился через борт глубокой бочки и рухнул внутрь.
Брызг оказалось так много, что Себастьяна окатило с ног до головы, и он даже отпрянул. Но сразу сообразил, что если отцу не помочь немедленно, то позже ему обязательно влетит, и кинулся вперед. Стремительно подкатил пустой бочонок, забрался наверх и схватил отца за беспорядочно дергающиеся ноги. Увидел рубчатую подошву его крепких армейских ботинок, на секунду замер и… словно оцепенел.
Этими рубчатыми следами была покрыта вся клумба сеньоры Долорес. Именно они вели к огромным охапкам уже начавших цвести и выдернутых с корнями дамасских роз, и именно эти рубчатые следы он увидел, когда его с размаху бросили лицом о землю…
Отец дернулся в его руках, глухо ударился – там, внизу – о деревянную стенку, и вверх быстро поднялся и тут же лопнул огромный воздушный пузырь. Торчащие из невыносимо воняющего сивухой винного спирта ноги судорожно затряслись и… внезапно затихли, а Себастьян так и смотрел на эти рубчатые подошвы, пока не очнулся.
Он разжал торчащие из наложенных врачом шин черные от земли пальцы и выпустил отцовские ноги.
Отец даже не пошевелился.
Себастьян выждал немного и осторожно дотронулся до одного из ботинок.
Никакой реакции.
Некоторое время, стараясь не дышать, Себастьян просто стоял над бочкой, а потом преодолел брезгливость, погрузил руки в эту жидкость по локоть, нащупал расстегнутую на животе отца рубаху, погрузился глубже и нащупал ворот, ухватился покрепче и медленно, с трудом подтянул голову отца к поверхности спирта.
Его рот и глаза были открыты, но жизни в лице было не больше, чем в сеньоре Долорес перед похоронами.
Себастьян удивленно всхлипнул и разжал пальцы. Лицо отца медленно поплыло вниз и исчезло в темной глубине.
Себастьян уже начал догадываться, что случилось, но он никогда бы не подумал, что это происходит так быстро и так просто.
Всплыл и тут же лопнул еще один воздушный пузырь, и рубчатые подошвы медленно качнулись перед самым его лицом. Мальчик отшатнулся и тяжело спрыгнул вниз. Освещаемые тусклым желтым светом керосиновой лампы ноги торчали ботинками вверх и слегка покачивались.
Себастьян улыбнулся. До него вдруг дошло, что теперь он может съесть и отцовскую порцию баранины!

***

Мигель обыскал всю округу. Проверил дом, планомерно обошел весь сад вдоль и поперек, но садовник словно испарился.
«Одно из двух, – понял Мигель. – Или он как раз сейчас сдает очередную партию спирта, или прячется от меня…»
Он вернулся к накрытому для прислуги столу и увидел, что сын садовника здесь и спокойно и планомерно обгрызает тонкие бараньи ребрышки.
– Садовника никто не видел? – громко спросил он.
– Нет, господин лейтенант, – за всех отозвалась Кармен. – Я и Себастьяна уже за ним посылала, и то не нашел… Да вы не беспокойтесь, он после праздников всегда появляется. А что случилось?
– Нет, Кармен, ничего, – покачал головой начальник полиции. – Я еще зайду.

***

Как всегда, в Себастьяна не влезла даже причитающаяся ему порция. Это было обидно: на кухне его подкармливали далеко не каждый день, а тем временем приближалось лето, а значит, весь его дневной рацион будут составлять одни фрукты.
Поев, слуги вознесли хвалу господу и сеньору Эсперанса и разошлись, а Себастьян, посетив клумбу сеньоры Долорес и с удовлетворением отметив то, как хорошо прижились чудом уцелевшие тогда черенки, и обобрав с листьев пару десятков мелких желтоватых гусениц, вернулся в грот.
Отец так и торчал в бочке ногами вверх. Себастьян подошел, пошарил рукой и подцепил уже остывшее тело за ворот рубахи. Поднатужился, попытался развернуть отца головой вверх и не сумел – тело словно одеревенело. Себастьян сокрушенно вздохнул и покачал головой. Немного подумал и решил оставить все как есть, до тех пор, пока не подыщет ему подходящее место. Вышел в сад, пошел вдоль аллеи и клумб и вдруг осознал, что больше никто и никогда не посягнет на цветы сеньоры Долорес!
Это было ошеломляющее открытие.
Он сел на землю и поджал ноги к подбородку. Получалось так, что, какие бы цветы он в саду ни посадил, отец уже не будет вмешиваться! Никогда!
Себастьян даже взмок от мгновенно переполнивших его чувств. Он вскочил, обвел сад совсем другим, новым взглядом, и в груди его сладостно заныло. Теперь он отчетливо видел, что именно следует изменить в саду.
Никуда не годились две клумбы у парадного подъезда, напрашивался на грандиозную переделку маленький садик под окнами флигеля. Определенно нуждался в чистке заросший дикой вишней и ежевикой задний двор. Требовал серьезного лечения и пораженный гнилью яблоневый сад.
Прошлым летом большую часть своего времени мальчик был вынужден тратить на сбор падающих фруктов для отцовского вина и на то, чтобы следить за дистиллятором, но теперь… он снова вспомнил про отца и нахмурился. Себастьян вдруг осознал, что обошел уже более половины сада, а места для него так и не нашел.
Он попытался представить себе, как большое, черное от загара мускулистое тело будет лежать где‑нибудь под клумбой, и его даже передернуло от омерзения.
Тогда Себастьян решил, что можно прикопать его на заднем дворе, у конюшен, но когда он вернулся на задний двор и еще раз осмотрел его, то понял, что тело отца будет неуместным и здесь.
Себастьян обошел весь сад, примеряясь к возможному месту вечного покоя, и вдруг осознал, что сад не хочет этого тела, противится ему всем своим существом – листвой, цветами, ветками и даже выглядывающими из земли кривыми корнями.
И когда солнце покатилось к горизонту, он просто вернулся в подвал, заново запалил керосиновую лампу, а потом силком согнул торчащие, из бочки ноги в коленях и притопил тело блестящим латунным дистиллятором. Затем собрал все спиртное, что было в подвале, долил бочку почти до самого верха и, немного подстрогав разбухшую от сырости крышку по краям, втиснул ее на место.
Место вечного упокоения было готово.

***

Остаток пасхального воскресенья Мигель собирался посвятить архивам. Он понимал, что никуда от него садовник не денется, ордер на руках, а значит, следует готовиться к следующему этапу. Видимо, только поэтому процитированный по радио робкий призыв кардинала Сегуры не отделять паству от пастыря, а церковь от испанцев он всерьез не воспринял. И даже когда капрал Альварес сообщил, что речь кардинала воспринята батраками неоднозначно, а в районе маслобоен снова неспокойно, Мигель подумал, что это всего лишь результат бурно проведенного католического праздника. А потом по центральной улице покатилась толпа, и стало уже поздно.
Мигель выскочил на улицу, дал подзатыльник мальчишке, запустившему в здание полицейского управления зеленым помидором, и тут же почувствовал, что пахнет гарью. Беспокойно огляделся и охнул: над остроконечной кровлей храма поднимался густой черный дым.
Мимо, тревожно звоня в медный колокол, промчались на своей машине пожарные, и Мигель метнулся назад в ворота участка – заводить «Испано‑суизу». Запрыгнул в машину и, отчаянно сигналя так и лезущим под колеса мальчишкам и обгоняя бегущих, примчался к храму.
Высокий каменный храм был похож на огромную раскаленную печь – не подойти, – и прибежавшие с ведрами горожане растерянно стояли вокруг и с каждой обрушившейся с крыши балкой отступали все дальше.
Мигель обреченно выругался, отыскал взглядом алькальда и окружившую его со всех сторон свиту первых людей города и подошел ближе.
– Это ваш недогляд, Мигель, – кивнул в сторону полыхающего храма прокурор.
– Почему? – мрачно поинтересовался начальник полиции, уже хорошо себе представляя, что именно ему вменят.
– Они сегодня по всей Испании горят… – произнес загадочную фразу старик.
– Думаете, это поджог?
– А вы думаете, нет?
– Бросьте! – раздраженно повернулся к ним алькальд. – Что вы мне воду мутите?! В моем городе отродясь поджогов не было!
– А ты, Рауль, под социалистов прогибаться не спеши, – не менее раздраженно отреагировал прокурор. – Что ты их покрываешь? Неужто не ясно, чьих рук дело?
– Сегура сам виноват, – буркнул алькальд. – Кто его просил с этой речью высовываться?
Мигель вздохнул. Ситуация была прозрачной. Алькальд был вынужден считаться с пришедшими к верховной власти новыми силами, а потому, как поговаривали в городе, уже начал вести какие‑то переговоры с местным отделением партии анархистов и еще более микроскопической ячейкой компартии.
По мнению начальника полиции, алькальд поступал совершенно разумно. А вот сыграла ли роль запала в случившемся пожаре речь кардинала Сегуры, Мигель судить не решался, а потому просто отошел в сторону и смотрел, как работают пожарные.
Они уже размотали шланги, начали раскачивать рукояти помпы, и вскоре из шланга брызнула вода. Но большая ее часть испарялась, едва достигая стен, а когда кровля затрещала, прогнулась внутрь и резко ухнула вниз, бежать от брызнувшего из окон пламени были вынуждены все, даже пожарные.
Прикрываясь рукой от нестерпимого жара, Мигель пошел вдоль толпы, искоса поглядывая на зевак. Почти все они крестились, охали и причитали, и в глазах у каждого стоял испуг и недоумение. Ни один человек не смотрел как посторонний, как наблюдатель, как оценщик произведенного пожаром эффекта. А значит, и арестовывать некого.

***

Храм прогорел быстро. Уже к десяти вечера на месте пожара остались только прокопченные стены да опасно повисшие, не успевшие сгореть мощные балки перекрытия. В одиннадцать пожарные окончательно сбили остатки пламени, и к двум часам ночи Мигель отважился войти внутрь, ступил на все еще раскаленную дымящуюся площадку и стал руководить разборкой остатков.
Правда, вскоре прибежала растрепанная Кармен, которая сообщила, что старый полковник совсем обезумел, отыскал‑таки свое ружье и теперь бегает по дому, грозя перестрелять и перевешать всех социалистов, но Мигель уже не хотел отвлекаться, а потому отправил в усадьбу самого искушенного своего помощника – капрала Альвареса.
Собственно, главной задачей было отыскать и передать залитому слезами падре Франсиско остатки золотой утвари; на то, что ему удастся найти какие‑нибудь улики, Мигель даже не рассчитывал. И когда он увидел первый труп, в груди заныло.
– Так, парни! Теперь осторожнее! – распорядился он. – Балку уберите! Здесь труп.
Пожарные мгновенно забыли про все и сгрудились возле обгоревшего тела.
– Балку, я сказал, уберите! – заорал Мигель. Он уже почувствовал охотничий азарт.
Пожарные подцепили баграми огромную балку, на счет «три» сдвинули ее в сторону, и Мигель охнул. Рядом лежал второй труп. Можно было даже сказать, они лежат вместе, почти в обнимку. Один поменьше, а второй… да, второй был при жизни достаточно крупным мужчиной.
Мигель тут же потребовал воды, проследил, чтобы остатки углей вокруг тщательно, но не чрезмерно залили, и опустился на корточки.
Тела сильно обгорели. Он прикинул место расположения и понял, что это самый центр, где‑то в районе кафедры.
– Падре Франсиско! – позвал он. – Идите сюда! Взгляните, пожалуйста, это не ваш помощник?
Тряся огромным толстым телом, падре тут же подбежал, рухнул на колени и всмотрелся.
– Этот маленький?
– Да.
Падре нагнулся еще сильнее, но только покачал головой.
– Я не знаю, сын мой… разве поймешь?
Мигель сокрушенно крякнул. Хуже ситуации и придумать было нельзя. Трупы есть, а толку нет.

***

Эту ночь Себастьян почти не спал. Он видел и далекое зарево горящего храма, и суету в доме, но у него были дела поважнее.
Первым делом он достал из‑под кровати сундучок отца и вскрыл его изогнутым садовым ножом. Осторожно взял в руки и сразу же отложил в сторону перевязанную кожаным шнурком толстенную пачку денег. Достал и развернул обернутую полотном Библию – точь‑в‑точь как та, что досталась от сеньоры Долорес ему самому. Аккуратно просмотрел потрепанную колоду карт с фотографиями голых женщин вместо рисунков. И только в самом низу увидел фотографию матери в рост.
Он узнал ее сразу, даже несмотря на пять выжженных сигаретой отверстий. Два почти слившихся в одно на месте глаз, два на груди и одно прямо под животом. Идущую понизу жилетки до боли знакомую кайму мальчик бы не перепутал ни с чем. Себастьян прижал ее к щеке, но прикосновение фотографии только холодило кожу – и все.
Он сложил все обратно, сунул сундучок под пол и улегся на отцовский набитый соломой матрас. Было мягко, и только запах приходилось терпеть.
Это было как‑то странно. Отца нет, а запах еще есть; весь сад принадлежит только ему, но почти все здесь, кроме самых старых деревьев, посажено отцом. Себастьян представил себе, как переделает все по‑своему, истребляя то, что осталось от отца, тихо рассмеялся, повернулся на бок и закрыл глаза, точно зная, что теперь всегда будет спать спокойно.

***

К четырем утра трупы отвезли в участок, городской врач Анхелио Рамирес осмотрел ноги одного из трупов и кивнул.
– Это Хуан Хесус, помощник падре Франсиско. Вот этот перелом, видите? Он неправильно сросся.
– А второй?
Сеньор Рамирес поправил пенсне.
– Не знаю, Мигель. У меня этот мужчина, кажется, не лечился.
– И многие у вас не лечились? – заинтересовался Мигель.
– Половина мужчин – точно, – выпятил губу Рамирес. – Вы же знаете наших горожан. Священника они позовут, а вот врача… далеко не каждый раз. Хотя… – он горестно усмехнулся, – деньги мы берем оба.

***

Следующие два дня обернулись для начальника полиции очередными испытаниями. Уже на следующий день, едва он уселся в машину, чтобы съездить и еще раз, уже при свете дня, осмотреть пожарище, его окликнули:
– Господин лейтенант!
Мигель обернулся на голос. В воротах, рядом с молоденьким полицейским, стояла женщина из дома Эсперанса… как ее… ах да – Кармен.
– Не сейчас, Кармен! – отмахнулся он и завел машину. – Ты что, не видишь, что вокруг творится?!
– У нас садовник пропал, господин лейтенант! – рванулась Кармен к нему и ухватилась за дверку машины.
– Садовник? – нахмурился Мигель. – И что ты от меня хочешь?
– Я думаю, это сеньор Хуан его вчера… из ружья. Вы же помните? Я вчера говорила… Вы еще капрала к нам прислали!
Мигель посмотрел в ее честные, встревоженные глаза и вдруг осознал, что в этом городе это первый случай, когда работник доносит на хозяина. И от этого по его спине пробежал холодок.
– Хорошо, Кармен, я приеду, – кивнул он и тронул машину с места.

***

Конечно же, он не приехал, и когда на следующий день Кармен снова отыскала лейтенанта Санчеса, тот был с головой погружен в расследование поджога храма. А в том, что это – поджог, он перестал сомневаться, едва обнаружил на пепелище прогоревшую канистру и сопоставил это с тем, что услышал от прокурора и алькальда.
Те, кто это организовал, наверняка рассчитывали выставить поджог как результат возмущения народа речью кардинала Сегуры. Но если в других городах Испании этот номер успешно прошел, то здесь поджигатели явно оплошали. Как только люди увидели пожар, они кинулись его тушить. Кроме того, похоже было, что Хуан Хесус, помощник падре Франсиско, не только обнаружил поджигателя, но и боролся с ним. По крайней мере, именно так начальник полиции склонен был объяснить тот факт, что тела нашли рядом, почти в обнимку. И начальник полиции подозревал, что второй погибший – кто‑то из приезжих, и скорее всего из анархистов.
К сожалению, это означало почти полную бесперспективность расследования. Те, кто его может опознать, на опознание не придут, а значит, будет на участке висеть неопознанный труп – позор на всю провинцию.
Вот в такой почти безвыходной ситуации и застала начальника полиции Кармен.
– Вот, – положила она ему на стол несколько машинописных листов.
– Что это? – с трудом оторвался от описания примет второго погибшего Мигель.
– Официальное заявление, – старательно проговаривая незнакомые слова, сказала Кармен. – Почти все подписали.
Мигель вздохнул, предложил кухарке присесть и вчитался в текст. Бог знает, кто им это написал, но бумага явно претендовала на серьезность. В доносе, обильно пересыпанном экономическими лозунгами о прибавочной стоимости и капитале, детально цитировались неоднократные ругательства сеньора Хуана Диего Эсперанса в адрес Республики (с большой буквы!) и Конституции (аналогично), а также перечислялись конкретные угрозы в адрес трудящихся (именно так: не прислуги – трудящихся!): «поставить на место», «всех перестрелять» и, само собой, «перевешать». А на последней, шестой по счету, странице красочно описывалась сцена уничтожения сеньором Хуаном Диего Эсперанса сделанной садовником Хосе Диасом Эстебаном клумбы в виде символа международного движения трудящихся, а именно красной звезды, и делался однозначный вывод: Эсперанса следует арестовать.
Мигель тяжело вздохнул и отложил стопку листков в сторону.
– Скажите, Кармен, – тихо произнес он, – только честно: кто вам это написал?
– Вы не имеете права спрашивать, – нахмурилась Кармен.
– А я вам скажу, – встал и прошелся по кабинету Мигель. – Написали арендаторы, потому что они спят и видят, как бы избавиться от сеньора полковника… Ведь так?
– Он плохой хозяин, – опустила голову Кармен. – Все слышали, что он вчера кричал.
– По‑вашему, раз кричал, значит, и убил?
– Он стрелял, – уперлась Кармен. – И в доме, и в саду. А утром нашего Хосе нигде не оказалось.
– А если я скажу, что ваш садовник погиб сам, когда поджигал храм? У меня как раз есть одно неопознанное тело… – парировал Мигель и вдруг понял, что это действительно может быть так.
– Хосе Диас Эстебан – честный католик, – упрямо мотнула головой Кармен. – А сеньор полковник ему угрожал, и все это слышали.
Мигель снова принялся объяснять, что старик только с виду грозный, а если просмотреть полицейские протоколы, то выяснится, что за двадцать минувших лет он и мухи не обидел, но сам уже думал о другом. Если садовник действительно исчез, то, может быть, единственный неопознанный в сгоревшем храме труп – это он и есть? Версия выглядела соблазнительно.
Некоторое время он еще по инерции препирался, а потом неожиданно кивнул:
– Ладно, Кармен, едем к полковнику. Разбираться так разбираться!

***

Понятно, что Кармен садиться в машину к начальнику полиции не рискнула, и до усадьбы семьи Эсперанса лейтенант добирался в одиночестве. Поставил свою «Испано‑суизу» у ворот, но неожиданно для себя оказался не в гостиной хозяина, а в плотном кольце окружившей его прислуги. Это было как‑то странно, но, похоже, здесь уже никто не боялся потерять работу.
Ему выложили все: и то, какой Хосе был исполнительный, и то, как мало платил ему сеньор Эсперанса, и про угрозы, и зачем‑то про профсоюз… и где‑то лишь через час лейтенанту удалось вырваться, навестить злого, как черт, полковника и, взяв с собой выделенного им дворецкого, прорваться сквозь возбужденно гудящую толпу и осмотреть принадлежащий садовнику дом.
Собственно, смотреть здесь было нечего: маленькая комната, печка, земляной пол, деревянный настил вместо кровати да набитый соломой тюфяк.
«Черт! Не успел я вчера в камеру его закрыть!» – выругался Мигель и повернулся к дворецкому.
– А где мальчишка?
– В саду, где же еще? Работает.
– Он знает?
– Эти сучки уже все рассказали. Я спросил, как он будет без отца, а он только руки на груди скрестил и улыбается… Сами понимаете, лейтенант, убогий – он и есть убогий.
– М‑да… придется в приют определять, – почесал в затылке Мигель.
– Вы, главное, господин лейтенант, это бабье не слушайте, – молитвенно сложил руки дворецкий, – никого сеньор полковник не убивал; господа Эсперанса очень добрые господа и всегда такими были…
– А это уж кому как… – улыбнулся Мигель.

***

Тем же вечером сеньор Рохо плотно насел на своего начальника полиции.
– Как хочешь, Мигель, но в моем городе я накалять обстановку не позволю, – прямо заявил он.
– И чего вы хотите? – так же прямо спросил Мигель.
– Что это за разговоры о поджоге? У тебя что, подозреваемые уже есть?
– Скорее всего, это сделали анархисты, – пожал плечами Мигель. – Но у меня есть и конкретный подозреваемый. Правда, он пока не опознан, но, судя по тому, что одновременно с пожаром пропал только один человек, можно предположить, что это – садовник семьи Эсперанса.
– Хосе – кристально честный человек! – вскричал алькальд. – Полковник Эсперанса дал о нем самые лестные отзывы!
– А по моим сведениям, он торговал спиртным… И я уже подал на него в розыск. На всякий случай.
– Вот что, Санчес, – с чувством произнес алькальд. – Может быть, ты еще слишком молод, чтобы понять это, но поверь, страна на пороге гражданской войны.
– И что?
– Да ничего! – снова заорал алькальд. – Если ты думаешь, что я позволю тебе сталкивать людей лбами, то ты глубоко заблуждаешься! Не позволю!
Мигель терпеливо слушал.
Алькальд пробежался по кабинету и вдруг остановился прямо напротив лейтенанта.
– Знаешь, Санчес, – выдохнул он. – Хочешь доказать всем, что ты самый честный, – черт с тобой! Делай что хочешь. Но не дай бог, если ты еще хоть раз оступишься! Раздавлю!

***

На следующий день Себастьяна впервые за весь год позвали в господский дом. Посланный за ним дворецкий долго объяснял немому мальчишке, чего от него хотят господа, но так и не объяснил, а потому просто взял за руку и привел. И когда Себастьян зашел в гостиную и увидел, что вся семья Эсперанса в сборе, в его груди шевельнулась тревога.
– Становись здесь, сын мой, – подозвал сына садовника падре Франсиско и по возможности простыми словами попытался объяснить, что сейчас он отслужит мессу за упокой души его отца Хосе Диаса Эстебана, пытавшегося потушить случайно возникший в храме пожар и героически погибшего вместе с верным слугой церкви Хуаном Хесусом.
Себастьян напряженно слушал, но по какой причине его отец заслужил неслыханную честь быть оплаканным семьей Эсперанса, сообразить так и не сумел. А когда падре Франсиско, быстренько отслужив на латыни мессу, перешел к собственно проповеди и опять‑таки по возможности простыми словами начал рассказывать о том великом вознаграждении, которое ждет всех истых тружеников, когда господь призовет их в свой Эдем, сын садовника внезапно побледнел и весь превратился в слух.
Он вдруг начал узнавать те самые слова истины, о которой слышал там, на самом краю жизни и смерти. Оказалось, он помнил их! Почти дословно…
Он снова слышал эти слова о том, что лишь те из агнцев божиих, кто с чистым сердцем и мозолистыми от трудов руками стремится воссоздать Эдем на земле, встанут справа от Иисуса на Страшном суде. Ибо только им, детям божиим, голубям и голубицам с кротким сердцем, надлежит унаследовать землю и вечно наслаждаться плодами райских садов.
Себастьян был потрясен.
А когда падре Франсиско со слезами на глазах сказал о жертвующих собой во имя неведомого человеку промысла господня, перед глазами сына садовника ясно всплыло не черное от загара жесткое лицо отца, а иконописный лик невинно пострадавшего из‑за ожерелья сеньоры Долорес конюха Энрике Гонсалеса. И тогда он заплакал.

***

Через два часа Себастьян, поставив крестик на нескольких листах бумаги и получив от самого сеньора Эсперанса целую кучу причитавшихся отцу денег, на подгибающихся ногах добрел до своего дома. Теперь он знал все, что ему нужно.
Он совершенно точно знал, что в доме Эсперанса он теперь заменит своего отца, а значит, в этом саду он – главный. Кроме того, хотя мальчик так и не разобрался в смысле слова «попечительство», он прекрасно понял, что благодаря усилиям сеньоры Тересы ни полиция, никто другой помешать его работе в саду не смогут.
Но было и еще одно, что он осознал: Энрике Гонсалес позволил увести себя в неизвестность, а отец утонул в спирте только потому, что такова воля Всевышнего, и только затем, чтобы он, Себастьян, мог выполнить указанное господом и ведомое лишь Ему предназначение.
Никогда еще бог не стоял так близко к Себастьяну, как сейчас.

Часть II

Безумный май 1931 года оказался переломным не только для Себастьяна.
Для падре Франсиско пожар обернулся настоящей бедой. Приехавший из Мадрида представитель Рима расценил происшествие как чрезвычайное и, безусловно, нанесшее вред католической церкви. Впрочем, сведущие люди считали, что дело вовсе не в пожаре, – в ночь с 10 на 11 мая церкви, как по команде, горели по всей Испании, – основное влияние на решение Мадрида оказала маленькая, почти безвредная страстишка падре Франсиско к мальчикам. Вроде бы кто‑то из учеников местной католической школы задал неуместный вопрос не тем людям и в неподходящее время. Как результат – падре мягко, но властно намекнули на нежелательность его дальнейшего пребывания в городе и возможность быстрого и безболезненного перевода в славный городок рангом пониже где‑то в Стране Басков.
Понятно, что падре Франсиско переменам не обрадовался, ибо одно дело исповедовать малолетних сыновей безропотных поденщиков и погрязших в заботах о хлебе насущном арендаторов, и совсем другое – оказаться среди дерзких и непокорных басков…
Круто повернулась и судьба младшего сына полковника – Сесила Эсперанса. Хлопоты отца убедили начальство Военной академии закрыть глаза на проступок одного из своих курсантов, и Сесил вернулся к учебе. Но революция нанесла удар по самой академии.
Разумеется, генерал Франко сделал все, чтобы спасти академию: и сразу же после изгнания короля он собрал всех курсантов на плацу и недвусмысленно и ясно озвучил свою новую гражданскую позицию. Сесил был так взбешен этим выступлением директора академии, что запомнил все почти дословно.
«В Испании объявлена республика, – сухо констатировал генерал, – и обязанность каждого из нас – служить ей дисциплинированно и преданно, так, чтобы повсюду царил мир, и нация разрешила свои противоречия через естественные судебные канаты».
Впрочем, уже спустя неделю стало ясно, что генерал Франко рассыпался в заверениях о лояльности совершенно напрасно и академия обречена, да, похоже, и не только академия – вся армия. Новые власти отчаянно боялись этого рассадника реакционных идей, и офицеры уже поговаривали о готовящейся кадровой чистке и сокращении офицерского довольствия, а затем и всего корпуса офицеров как минимум вдвое.
Такие перспективы заставили Сесила серьезно задуматься, и через три недели бессонных ночей и ожесточенных споров с друзьями недоучившийся курсант Военной академии Сесил Эсперанса совершил, может быть, первый мужской поступок в своей жизни и 13 мая подал рапорт об отчислении.
Но дома оказалось не лучше. Рано утром 14 мая старому полковнику позвонил городской судья, который с прискорбием сообщил, что будет вынужден послать уважаемому Хуану Диего вызов на судебное слушание по поводу иска арендаторов. Еще через два часа старику доставили пакет с копией иска, а требования арендаторов о снижении платы за пользование землей выходили за рамки всяких приличий. У сеньора Эсперанса снова поднялось кровяное давление; он слег и не сумел подняться, даже когда из Военной академии приехал Сесил.
Собственно, в тот момент всем было непросто. Алькальд пытался добиться взаимопонимания с выросшей как на дрожжах сектой анархистов. Лейтенант Санчес тратил время, составляя бесчисленные протоколы о побоях и поджогах. Арендаторы и батраки жадно ловили приходящие из столицы новости, напряженно ожидая, когда новая власть перестанет молоть языком и приступит к реальным реквизициям. И только Себастьян чувствовал себя как никогда хорошо.
Сразу после отпевания отца, едва пришедший по приглашению сеньоры Тересы врач снял с его рук шины, Себастьян еще раз обошел сад и еще раз отметил, как много здесь предстоит сделать. Но первоочередной задачей оставалось восстановление клумбы сеньоры Долорес.
Себастьян знал: количество роз на ее клумбе было как раз таким, как нужно, и на замещение их новыми потребуется столько же. Поэтому, не теряя ни секунды драгоценного весеннего времени, он тщательно перебрал все четыре кучи вырванных с корнем и уже успевших высохнуть колючих стеблей и с каждым взятым в руки растением клал в корзинку по одному камню. Затем он сунул в ту же корзинку один сухой стебелек, оставшуюся от прошлой партии цветов деревянную бирку с буквами и все отцовские деньги и с подводой выехал в Сарагосу. Спрыгнул с телеги возле первого же цветочного магазина, зашел и замер.
Такого разнообразия цветов, как здесь, он еще не видел никогда. Фиалки, лилии и нарциссы, ирисы и китайская гвоздика – здесь было все. И главное, здесь были розы… и какие!
Его тут же попытались выставить за дверь, но Себастьян Хосе молча откинул с корзинки тряпицу и показал рукой на лежащие поверх устилающих дно камней деньги.
Ошарашенный продавец сразу же начал без умолку тараторить и вытаскивать цветы из ваз, но Себастьян решительно покачал головой, вытащил из корзины высохшую розу и ткнул пальцем в комок спутавшихся корней.
– Так тебе живые нужны? – растерялся продавец.
Себастьян кивнул.
– И сколько?
Себастьян сдвинул деньги в сторону, набрал горсть камней, высыпал их обратно и поставил корзину на прилавок.
– Я сейчас, парень… – заморгал продавец. – Только хозяина позову.
Дальше все пошло как по маслу. Уяснив, что мальчишке нужны розы, причем столько, сколько камней в корзине, вышедший из подсобки хозяин тут же послал куда‑то рослого посыльного, напоил Себастьяна терпкой коричневой водой и накормил сладким хлебом. А затем к магазину подъехала подвода, и через каких‑нибудь два часа Себастьяну показывали розовую плантацию.
Она была огромна, больше всего сада семьи Эсперанса раза в три. Розовые, алые и пурпурные, белые, кремовые и карминно‑красные; «Дамасская», «Галлика» и «Нуазет»… цветы шли ровными рядами чуть ли не до самого горизонта.
Себастьян присел, но тут же разочарованно поднялся и продемонстрировал хозяину пораженный оранжевой ржавчиной листок. Тот удивленно поднял брови, но тут же рассмеялся.
– А ты парень – не промах! Для кого покупаешь? Для господ?
Себастьян на секунду задумался, полез в карман и вытащил из корзинки деревянную бирку. Хозяин осторожно принял ее, прочитал фамилию заказчика и уважительно кивнул:
– Эсперанса?.. Тогда пошли.

***

Себастьян выбрал четыре сорта: карминную «Дамасскую» и белую, кремовую и алую «Галлику». Хозяин быстро пересчитал устилающие дно корзины камешки, затем деньги и кивнул:
– Хватает. Сейчас распоряжусь.
К розарию подъехали две телеги, и крепкие, загорелые от постоянного труда под солнцем работники начали рубить лопатами отводки, и за каких‑нибудь четыре часа наполнили обе телеги с верхом. А тем же вечером Себастьян с помощью возчика и конюха Фернандо выгрузил укрытый мокрой мешковиной драгоценный груз в господском саду и впервые серьезно задумался о главном. Потому что теперь ему уже вовсе не нравился звездообразный рисунок клумбы.
Да, сеньора Долорес определенно была центром всего дома, а теперь и сада, и расходящиеся лучи это ее центральное положение неплохо отражали. Но сегодня обычный пятиконечный рисунок уже казался ему слишком простым и даже грубоватым.
Он попытался представить себе, что более всего было бы ей к лицу, но перед глазами почему‑то стояли только цветы. Себастьян поднял с земли старый, высохший, колючий стебель, понюхал завядший бутон, и тут его осенило!
Мальчик принялся рассматривать, как устроен розовый бутон, и еще раз признал, что прекраснее этой формы ничего нет. Он попытался понять, как именно господь добился такого совершенства, и не сумел.
Лепестки отнюдь не были выстроены по линейке. Более того, их число в каждом слое было различным, а порой они просто наплывали друг на друга, и тем не менее бутон был прекрасен. Себастьян раздраженно всхлипнул, схватил охапку высохших роз и помчался в дом. Зажег керосиновую лампу и принялся разбирать бутоны по лепестку.
Устройство розы казалось крайне простым, но как отобразить его в рисунке состоящей из множества цветов клумбы, он не понимал. А привезенные отводки тем временем подсыхали.
За ночь Себастьян разобрал бутонов больше, чем было пальцев у него на руках и ногах, сходил еще за одной охапкой, затем еще за одной, и еще… а когда горы окрасились заревом рассвета, совершенно измученный, вернулся к клумбе и начал работать вприглядку.
Он высаживал отводки «Галлики» слегка закругленными слоями, как лепестки в бутоне, – толстый слой белых, чуть тоньше – кремовых и последний, завершающий и самый тонкий, – алый. А там, где «лепестки» соприкасались, добавлял пятнышко карминной «Дамасской».
Поднялось и начало набирать полную силу раскаченное летнее солнце, и ему пришлось регулярно отвлекаться и поливать укрывающую отводки мешковину водой, но с каждым новым слоем он все больше убеждался в том, что все идет как надо. И лишь спустя сутки, уже к ночи, когда был высажен и полит последний стебелек, Себастьян поднялся и, пошатываясь, побрел домой – спать.

***

Даже назначенные на 28 июня 1931 года всеиспанские выборы в кортесы не прибавили начальнику полиции ни покоя, ни ясности. «Народ» волновался, и даже сюда, в глубинку, доходили слухи о периодически происходящих самовольных захватах земли то в Каталонии, то в Арагоне. И только благодаря многодневным и неустанным переговорам Мигеля с арендаторами и землевладельцами в его городе – одном из немногих в провинции – объявление Республики не привело к фатальным последствиям.
Правда, в последнее время начальнику полиции крепко помогал присланный Мадридом вместо Франсиско падре Теодоро. Молодой, хорошо образованный священник сразу же перезнакомился со всей верхушкой города, просидел с Мигелем две ночи, листая списки наиболее неблагополучных семей города, а затем лично обошел их все.
Надо признать, что вдвоем у них получалось неплохо, и порой выходило так, что с утра к очередному председателю Союза свободных арендаторов заходил Мигель, а к вечеру – падре Теодоро. И все равно без осложнений не обошлось. После недавнего проигрыша в суде некоторые из арендаторов земель сеньора Эсперанса с решением суда не смирились и самовольно захватили наиболее удаленные, расположенные в предгорьях участки.
Понятно, что прокуратура не могла оставить без внимания жалобу старого полковника, и Мигелю пришлось, оставив город на капрала Альвареса, садиться на Голондрину и в сопровождении двух молодых полицейских выезжать на место совершения преступления.
Шесть дней начальник полиции безуспешно прочесывал самовольно засеянные поля, несколько раз натыкался на брошенные шалаши из веток лещины и еще дымящиеся кострища, но застать кого‑то с поличным так и не удалось, – горы укрыли всех. А когда Мигель ни с чем вернулся обратно, на его столе оказался еще и официальный запрос начальника криминальной полиции Сарагосы на досылку материалов по дополнительно вскрывшимся обстоятельствам по делу о похищении трупа Долорес Эсперанса.
Давно лейтенант Санчес так не богохульствовал. Вместе с гибелью садовника семьи Эсперанса Хосе Диаса Эстебана безнадежно канули в Лету и сами «дополнительные обстоятельства».
Да, многие понимали, что на Энрике Гонсалеса просто повесили чужое дело, и где‑где, а в Сарагосе уж точно знали, что переданный родственникам пепел и костные фрагменты не имеют никакого, отношения к покойной сеньоре Долорес Эсперанса, а значит, оснований, чтобы связать дела о найденном конюхом ожерелье и угнанном анархистами и взорвавшемся в перестрелке автомобиле, просто‑напросто нет. Но одно дело понимать, и совсем другое – представлять доказательства. Да еще и собственному начальству.
Все вообще было сложнее, чем хотелось. По‑прежнему оставался неясен мотив похищения тела, а даже такая патологическая натура, как Хосе Диас Эстебан, должен был иметь мотив. Если это месть покойной госпоже, то за что? Если это заказ третьего лица, то чей именно? И главное: какой смысл вообще вытаскивать труп из склепа?
Может, и впрямь, чтобы поднять шум перед выборами и нанести удар по старому полковнику, а значит, и по сеньору Рохо?
Мигель постоянно возвращался мыслями к этому странному похищению и вполне уже допускал мысль, что у него могли быть и иные, скрытые от посторонних глаз причины, к примеру, душевные проблемы старого полковника. Или нежелание остальных членов древнего рода Эсперанса видеть в своем фамильном склепе простую женщину из маленького городка в далекой Галисии… То, что сеньора Долорес пятьдесят лет назад семье Эсперанса пришлась не по вкусу, начальник полиции уже выяснил.
В общем, в этом имело смысл покопаться. Но для того чтобы развернуть тяжелую полицейскую машину вспять, пересмотреть дело Энрике Гонсалеса и возобновить дело о похищении трупа Долорес Эсперанса, одного заявления вдовы Анхелики было бы маловато. А ничем иным лейтенант Санчес похвастать все еще не мог.

***

Отводки оказались сильными, и спустя всего две недели, в начале июня, клумба сеньоры Долорес зацвела.
Уже дня через три возле нее побывала вся прислуга дома Эсперанса, а через неделю, когда на клумбе не осталось практически ни одного нераспустившегося бутона, пришла сеньора Тереса.
Она появилась вместе с новым падре и долго стояла и смотрела на клумбу, не зная, что смотрит на могилу собственной матери, как вдруг прослезилась и легонько прижала мальчишку к себе.
Сердце его замерло.
– Молодец, малыш. Ты очень талантлив. Ах, если бы твой отец мог это видеть…
Себастьян улыбнулся. Отец плавал в бочке винного спирта ногами вверх и не мог этого видеть. Но не это было важным; в прекрасных глазах сеньоры Тересы Себастьян увидел главное: он превзошел своего отца!

***

С этого дня он словно сбросил с себя жуткий непереносимый груз. Он стал по‑настоящему свободен, настолько свободен, что однажды преодолел давний непререкаемый запрет и стал чуть ли не ежедневно выходить в город!
Это были удивительные, хватающие за сердце путешествия. Перекрестки, вывески и прилавки магазинов, островерхая кровля ратуши, цветные витражи католической школы – все вызывало в его груди фонтанами бьющие в горло приступы восторга, а уж сами горожане так просто потрясали!
Они были постоянно взбудоражены; от них вечно пахло вином и тревогой, и они все время что‑то обсуждали, в центре города – предстоящие выборы в неведомые кортесы, шансы монархистов и республиканцев, долговременные последствия аграрной и военной реформы; на окраине, у маслобоен, – возможные реквизиции земли и всякого другого добра… Себастьян понимал немного, но шквал эмоций, захвативший город, он чувствовал – обостренно и ярко.
А потом он заглянул в один из дворов, и его словно ударили в грудь молотком. Кустарник был запущен и рос как попало, яблони были тяжко больны, а цветники высыхали.
Он не поверил своим глазам – двор казался достаточно богатым – и заглянул за следующий забор.
И снова – шок.
Себастьян обошел весь город. Он заглядывал в калитки, за ворота и через заборы везде, где это было возможно, но каждый раз убеждался в том, что этот кошмар здесь – норма. Горожане словно забыли о посаженных ими деревьях, кустарнике и цветах. А иногда ему даже казалось, что он – единственный садовник в городе.
Впрочем, нет, порой он совершенно случайно натыкался на ухоженные участки земли, но почти всегда наполнялся недоумением – садики и альпийские горки были так безыскусны, так непритязательны, словно создавшие их люди пытались поскорее избавиться от вроде бы необходимой, но слишком уж нелюбимой работы.
Поначалу видеть это было тяжело, очень тяжело, но прошло некоторое время, и Себастьян начал с горечью в сердце понимать: таковы здесь люди, а каков садовник, таков и сад. Растения рассказывали ему о своих хозяевах почти все.
Теперь, едва он заглядывал за забор, как сразу же видел: да, здесь хозяин поддался моде позапрошлого года и высадил желтый ирис и ночную фиалку, и денег у него, судя по привезенному с каменоломни тесаному камню дорожек, хватает, но по‑настоящему цветы ему безразличны, и даже такая очевидная вещь, что ирис, как любой болотный цветок, требует обильного полива, ему неизвестна.
Он заглядывал за другой забор и понимающе кивал головой: в этом доме определенно нет мужчины, а потому и сухие сучья так и остаются необрезанными, хотя работы здесь… Он щурился и оценивал объем – на полтора дня.
Обойдя так половину, а то и весь город целиком, Себастьян возвращался домой и подолгу стоял около цветущей клумбы сеньоры Долорес, пока не начинал чувствовать жжение внутри, а на глаза не наворачивались слезы от переполняющего его легкого, как воздух, и пьяняще‑душистого, как мед, счастья. Он знал, чувствовал, что сеньора Долорес и он теперь неразлучны, и любил это место так же сильно и глубоко, как когда‑то – лежащую под полутора метрами земли старую сеньору.
Такое же сильное чувство, правда совершенно другого свойства, он испытывал только в одном месте – у грота, в чреве которого болтался ногами вверх его заспиртованный отец.
Уже на подходе к этому гроту, в ровной, как по ниточке высаженной и аккуратно подстриженной лавровой аллее, Себастьян начинал чувствовать, как чувство легкости и свободы стремительно покидает его, а вниз по спине сбегают мощные волны ледяного холода.
Он очень не любил это место, и даже душеспасительные монологи зачастившего в дом Эсперанса нового падре не могли устранить периодически накатывающий на него в этом районе сада необъяснимый ужас.
Собственно, весь сад для него был поделен надвое: на слегка беспорядочно засаженную, но огромную и радостную территорию сеньоры Долорес и небольшую, с аккуратно подстриженной лавровой аллеей, живописным гротом и запрудой, крайне нелюбимую территорию отца. И вместе с садом надвое была поделена и вся его жизнь.
Но время шло, и однажды Себастьян обнаружил, что у него появились и сугубо светские радости. Юная сеньорита Долорес, несмотря на когда‑то данное обещание, появлялась рядом с ним нечасто, но когда появлялась… наученный жизнью быть крайне внимательным к любому движению человеческой души, Себастьян снова и снова осознавал, что никогда еще не встречал столь доброго и прекрасного существа.
Долорес могла запросто затащить его на террасу, чтобы посмотреть, как рисует маслом на холсте откровенно скучающая в отцовском доме сеньора Тереса. А то вдруг притаскивала прямо в сад очередную, огромную и тяжеленную господскую Библию с золотистым обрезом и превосходными изображениями неведомых птиц и животных и даже странных людей в длинных разноцветных одеждах, а то и вовсе… без одежды! И Себастьян осторожно рассматривал рисунки, пытаясь сообразить, значит ли это, что все в раю ходят полуголыми, как Иисус на кресте, и когда они все успели попасть в Эдем.
Но больше всего его поражал иллюстрированный двухтомник об эдемских цветах; каждый раз, когда она выносила его в сад, он чувствовал такую бурю самых противоречивых чувств, что казалось, еще немного, и грудь лопнет. Странные, ни на что не похожие, порою с пестрой хищной окраской, Божьи цветы снились ему по ночам и виделись в полумраке сада. А потом в доме Эсперанса появился гость из Эдема, и мир окончательно перевернулся.

***

В этот прекрасный солнечный день Долорес снова привела Себастьяна на господскую террасу.
Сеньора Тереса стояла за мольбертом с палитрой в руках и время от времени макала длинной тонкой кисточкой то в краску, то в холст, а рядом, откинувшись в плетеном кресле, сидел новый, что‑то уж больно зачастивший в дом Эсперанса падре Теодоро.
Он был совсем молод, этот священник, и очень похож на Энрике, которого увела полиция. Такая же бородка, такие же лукавые и веселые глаза, такая же манера ходить, расправив плечи и с интересом поглядывая по сторонам. И он, совершенно не смущаясь, говорил все, что хочет.
– Нет, я сторонник классицизма, – весело хмыкнул в жидкие усы молодой падре.
– Просто вы недостаточно развиты эстетически, – прикусив губу, отметила сеньора Тереса.
– Неужто вы хотите сказать, что этот ваш Мане с его синими, трупного вида женщинами может стать в один ряд с Микеланджело? – язвительно улыбнулся падре.
– Вы так говорите потому, что Мане не работает на католическую церковь? – иронически изогнула бровь сеньора Тереса.
Они принялись азартно спорить друг с другом, а Себастьян завороженно смотрел на то, что рождалось на мольберте. Алые всполохи там, на холсте, казалось, не имели ничего общего с анатомической точностью книжных иллюстраций, но он видел, узнавал: да, это розы. Точно так же, как синяя рваная полоса в верхней части – предгрозовое небо, а нечто сияющее золотистым бликом из полутьмы в самом углу картины – фрагмент ореховых перил.
– Что, хочешь попробовать? – внезапно протянула сеньора Тереса кисточку Себастьяну.
Он отпрянул.
– Давай‑давай! – подбодрила его сеньора Тереса. – Ты ведь у нас тоже человек творческий – вон какие клумбы у тебя получаются!
Себастьян осторожно взял кисточку и поднес ее к глазам. На самом кончике виднелись следы алой краски. Он коснулся этим кончиком указательного пальца и замер, столь чистым и ясным показался ему этот цвет…
Сеньора Тереса отошла в сторону и внезапно повела в сторону Себастьяна тонкой изящной ладонью:
– Поверьте мне, святой отец, вот такие люди, как он, и построят наше ближайшее будущее. И я говорю это не потому, что так уж уважаю мнение сеньора Троцкого. Просто они свободны от традиционных условностей и могут создавать новое, не оглядываясь на старые имена.
Падре, словно признавая свое поражение, лишь развел руками, и тут к воротам усадьбы подъехала машина – большая, красная и буквально полыхающая на солнце.
Падре Теодоро и сеньора Тереса едва успели переглянуться, как калитка с грохотом распахнулась, и к веранде быстрым, энергичным шагом устремился человек. Огромный, выше и толще всех, кого когда‑либо видел Себастьян, он держал в одной руке толстую черную трость с массивным круглым набалдашником, а в другой – такую же черную, невиданно толстую сигарету.
Громоподобно прокашлявшись, визитер взбежал по ступенькам на террасу и развел толстые руки в стороны.
Себастьян, падре Теодоро и сеньора Тереса замерли.
– Это же я, Тереса! – громыхнул человек и подошел к сеньоре Тересе. – Та‑ак… уже вижу, что ты меня не признала… Да ты и сама выросла! Такая дама стала!
Шофер внес на террасу и поставил на дощатый пол его вещи, Себастьян мельком взглянул на них, и у него подкосились ноги. Рядом со светлым чемоданом, в большом, красиво расписанном горшке колыхался на ветру не совсем обычный цветок.
– Ансельмо?! – охнула Тереса. – Это вы?!
– А кто же еще?! – весело громыхнул гость.
Сеньора Тереса кинулась его обнимать; изнутри дома, сильно прихрамывая, вышел старый полковник, за ним – бегом – Хуанита и Кармен, а Себастьяна подзатыльником отправили прочь, чтобы не мешал господам.
С колотящимся сердцем, на ватных ногах Себастьян сбежал вниз по ступенькам и спрятался в зарослях вишни. Он понятия не имел, кто этот большой, весь в белых одеждах человек, и человек ли вообще… Но совершенно точно знал: привезенный им цветок – тот самый, из толстой золоченой господской Библии!
– Держи, – вспомнил наконец‑то про цветок гость, поднял горшок и сунул его в руки сеньоре Тересе. – Это орхидея, как ты просила. Над ней годы почти не властны… в отличие от нас. Живет практически вечно.
«Живет вечно…» – отозвалось в груди Себастьяна.
– Спасибо… – зарделась сеньора Тереса.
– А вообще‑то я за вами за всеми приехал! – весело громыхнул человек.
«За вами за всеми приехал…» – эхом отдалось в самом сердце Себастьяна.
– Хватит вам в Старом Свете гнить! Пора за настоящее дело приниматься!
Себастьян замер. От этих слов повеяло такой явственной опасностью, что даже господа на террасе замерли.
– Опять ты за свое, Ансельмо, – вздохнул старый полковник.
– Я от вас теперь не отстану! – басисто пообещал гость. – Пока с собой не заберу!
– Здесь наша земля, Ансельмо… – возразил полковник.
– Сегодня она ваша, а завтра социалисты все отберут! – уверенно пообещал Ансельмо. – Я вообще не понимаю, чего вы ждете! Продавайте все, и поехали ко мне! Пока не поздно! Немедленно!
«Немедленно?!» Себастьян затаил дыхание.
– У нас в Аргентине для приличного делового человека все есть! – хохотнул гость. – Настоящий Эдем!
«Эдем?!» Себастьяна затрясло, и он тоскливо взглянул в небо. Он узнал это слово и теперь окончательно поверил в то, что видел своими глазами. Теперь он знал, откуда прибыл со своим странным цветком гость и куда хочет забрать его хозяев.
Себастьян побежал домой, упал на колени и до поздней ночи со слезами на глазах молился, чтобы господь не забирал семью Эсперанса в Эдем.
Себастьян понимал, что им там будет лучше, но он знал и другое: чтобы попасть на небо, им всем придется умереть. Как сеньоре Долорес или даже как его отцу. Он представлял себе, как сеньора Тереса и юная сеньорита Долорес сидят в земле или плавают в бочке с винным спиртом вверх ногами, и заливался слезами. Но бог словно не слышал его сегодня, и Себастьян заставил себя вернуться к дому господ Эсперанса и, утирая кулаком обильные слезы, залег в зарослях вишни неподалеку от террасы.
Приметы ожидающего семью Эсперанса жуткого будущего были рассеяны повсюду. Сначала на веранду с подаренным эдемским гостем старинным кинжалом вышел сеньор полковник. Он несколько раз вытаскивал кинжал из ножен и с лязгом загонял его обратно, затем любовно протер лезвие мягкой тряпицей и скрылся в сумраке огромного дома.
Затем на террасу вышла сеньора Тереса с эдемским цветком в руках. Она поставила его на перила так, чтобы не подвергать напору прямых солнечных лучей, затем несколько раз в течение дня переставляла горшок с места на место, пока к вечеру не выбрала для него место на маленьком столике возле клумбы ночных фиалок.
Но апофеозом всего стал выход самого гостя.
– Рев‑во‑люционер‑ры! – с чувством прорычал он. – И что они с ними возятся? Перевешать всех, и дело с концом! Повесить!
«Повесить?!» Себастьян вздрогнул. Он знал, что такое «повесить». Это случилось с его матерью много‑много лет назад, и сегодня от нее осталась только фотография с выжженными сигаретой пятью отверстиями. Теперь, судя по тому, что сказал гость из Эдема, то же самое ждало и семью Эсперанса.

***

Большой красный «Мерседес» приехавшего из Аргентины сеньора Ансельмо Эсперанса взбудоражил весь город. Едва он проехал по центральной улице, в кабачках перестали говорить о политике и переключились на автомобили.
Многословно хвалили немцев, создавших такую превосходную машину, и столь же многословно и непатриотично ругали собственную испанскую промышленность, покорно плетущуюся в самом конце технического прогресса; шумно обсуждали проблему перегрева двигателя и возможности новых охладительных систем, но с прискорбием признавали, что Испания есть Испания и температурный режим, особенно летом, здесь далеко не тот, что в Берлине или Вене.
Не обошло стороной это известие и Мигеля, и хотя он уже привык к своей черной «Испано‑суизе» с откидным верхом, а порой даже выжимает на ней до ста, а то и ста десяти километров в час, посмотреть на новую машину было бы здорово. Но главное, очень хотелось поговорить с пусть и говорящим на испанском языке, но иностранцем. Так что, когда сеньор Хуан Диего Эсперанса лично позвонил ему в участок и пригласил на ужин в честь приезда его племянника Ансельмо Эсперанса, Мигель отказываться не стал.
– Спасибо, сеньор Эсперанса! – сдержанно поблагодарил он. – Обязательно приду.
Разумеется, Мигель знал, что старый полковник не считает молодого начальника полиции человеком своего круга и приглашает лишь ввиду достигнутого им общественного положения, и это неприятно коробило его самолюбие. Но послушать, как оценивает ситуацию в Испании человек из‑за границы, очень хотелось.

***

Себастьян рискнул выйти из кустов, лишь когда сильно задержавшийся в гостях и явно раздраженный сосредоточенным на аргентинце вниманием падре Теодоро заметил и подозвал его сам. Но сегодня душеспасительными разговорами в доме Эсперанса даже не пахло.
Гость стоял возле мольберта с еще не оконченной, но, безусловно, лучшей картиной сеньоры Тересы, курил огромную черную сигару и громовым голосом язвительно высмеивал ее потуги быть современной.
– Милочка! Ты осталась в прошлом веке!
– Но в Париже…
– Хо‑хо! В Париже! – громогласно гоготнул гость. – Ты еще скажи, в Мадриде! Париж отстал на двести лет! Приезжай ко мне, в Новый Свет, и ты увидишь искусство нового века! И не только на картинах; оно повсюду! Вот скажи, видела ты Золотые Ворота? А Панамский канал? А заводы Форда? Вот оно, истинное искусство, причем воплощенное в жизнь!
– Но идеалы гуманизма… – попытался вмешаться падре Теодоро, и его тут же грубо оборвали.
– Бросьте, падре! – захохотал гость. – Пока ваши пропахшие ладаном гуманисты рисуют картины вымышленного эдема, мы, современные деловые люди, своими руками создаем рай на земле. Может быть, даже такие, как он… – гость шагнул в сторону сына садовника, – действительно люди без прошлого… и создадут в Испании…
Себастьян попятился.
– …новое искусство!
Сеньора Тереса вздрогнула от неожиданной переклички со своими собственными аргументами, а Себастьян уклонился от направленной в его сторону огромной руки, всхлипнул, судорожно перекрестился и рванул прочь, но споткнулся и покатился вниз по ступенькам.
Гость захохотал.
– Вот так и вы всего боитесь! Не бойтесь. Ваше время все равно истекло, и терять вам нечего…

***

Ужин начался, едва село солнце, но к этому времени прибывший заранее Мигель вместе с лейтенантом Диего, молодым помощником прокурора, и двумя заместителями алькальда рассмотрел новую машину сеньора Ансельмо Эсперанса до последней детали.
Машина и впрямь была хороша – это очевидно. Но также прекрасно было видно, насколько она дорогая. Даже в деталях – в превосходно обработанной мягкой коже сидений и сверкающих никелем рукоятках дверей – чувствовался совсем иной класс.
– Да, Диего, не скоро мы с тобой на таких будем ездить… – пробормотал Мигель.
– Ты – может быть, – парировал лейтенант, – а лично я лет через десять такую иметь буду.
– Если под сокращение не попадешь… – ядовито вставил юный помощник городского прокурора. – Я слышал, в армии опять чистка, а у тебя, Диего, ты извини, конечно, политической лояльности недостает.
– Все, хватит, господа, – вмешался Мигель, – только не о политике; мне ваша политика вот уже где сидит. Лучше пойдем умного человека послушаем…

***

Себастьян забился в свой домик на окраине огромного сада и, упав на колени, стал молиться, жарко и страстно упрашивая похожего на Энрике Гонсалеса Иисуса не забирать его господ на небо. Но бог почему‑то молчал, и тогда Себастьян начал вспоминать все, что говорил при нем страшный гость.
Он ясно запомнил, что гость пообещал всем быструю смерть, после которой все Эсперанса попадут в самый настоящий Эдем и увидят Золотые, вероятно, те самые, райские Ворота, Панамский канал и заводы Форда.
Себастьян не знал и половины этих слов, но он слышал главное слово – «повесить» – и понимал, что гость из Эдема настроен более чем серьезно. Он представил себе длинный ряд повешенных на деревьях за шею домочадцев Эсперанса и заскулил. Он не хотел, чтобы они уходили в Эдем так быстро; он вообще не хотел, чтобы они уходили!
В поисках хоть какой‑нибудь подсказки Себастьян бросился под кровать, вытащил отцовскую шкатулку и открыл ее. Сдвинул в сторону четыре оставшиеся купюры по сто песет каждая, колоду карт с голыми грешницами и вытащил завернутую в чистую тряпицу Библию. Открыл и долго шевелил губами; он знал, что именно так поступает сеньора Тереса, когда ей трудно.
Но легче почему‑то не становилось.
Тогда он достал фотографию матери с пятью прожженными сигаретой отверстиями и оставшуюся от сеньоры Долорес сплетенную из ее черного олелкового платья длинную косичку и подумал, что они обе, должно быть, уже в раю.
Себастьян не знал, как так получается, что умерший человек попадает на небо, но именно это всегда говорил падре Франсиско, а затем и падре Теодоро, а они были очень умные люди. Он снова схватил Библию, принялся энергично шевелить губами и вдруг вспомнил недавний рассказ падре Теодоро.
Задумавший постепенно пересказать убогому сыну садовника всю священную книгу, падре Теодоро совсем недавно поведал ему, как так вышло, что господь дал Иакову, а вместе с ним и всему народу еврейскому новое имя.
Конечно, Себастьян понимал не все. Он, к примеру, так и не разобрался, зачем господу было нужно бороться с Иаковом всю ночь до рассвета.
И уж тем более он не понимал, почему Всемогущий бог запросил пощады. Зато четко усвоил, что именно с тех пор Иакова стали звать Израиль, что означает «Борющийся с Богом»!
И тогда его осенило.
Себастьян быстро сложил свои сокровища обратно в шкатулку, побежал к дому Эсперанса и залег в зарослях вишни. Он умел ждать.

***

Никогда прежде начальник полиции так не ошибался в своих ожиданиях. Ибо сеньор Ансельмо Эсперанса сделал все мыслимое и немыслимое, чтобы поставить пришедших на званый ужин представителей власти в двусмысленное положение.
Пил он много, охотно смешивая местное вино с привезенным из Аргентины ромом и купленным по распоряжению полковника хорошим французским коньяком. И вскоре, и без того слишком шумный и бесцеремонный, стал буен и несдержан на язык.
– Кому вы служите, Рауль?! – патетически вопрошал сеньор Ансельмо.
– Народу… – не растерялся алькальд.
– Какому народу?! Прислуге?! Я вас правильно понял?! Очнитесь, Рауль! Вы не можете служить прислуге! Это она обязана служить вам! Хотя бы потому, что вы ей платите!
– Но ведь они тоже испанцы… – пытался возразить алькальд.
Сеньор Ансельмо захохотал.
– То, что они едят ваш хлеб и живут на вашей земле, еще ничего не значит! Ваши лошади тоже это делают; они даже два десятка испанских слов понимают, но вы же не вводите их в сенат!
Мигель поднялся из‑за стола. Он был взбешен.
– Прошу извинить меня, господа.
– О! Начальник полиции уже не выдержал… – издевательски отметил сеньор Ансельмо. – Или вы сами… из этих?
«Спокойно, Мигель… – сказал себе начальник полиции. – Тебе еще только международного скандала не хватает…»
– Так, что… из этих? – поняв, что зацепил лейтенанта за живое, с интересом наклонил голову сеньор Ансельмо. – Кухаркин сын?
– Угадали, – с достоинством наклонил голову Мигель. – И если бы не уважение к хозяевам дома, вы, сеньор Ансельмо, эту ночь провели бы в камере, где вам и место.
Гость захохотал, и Мигель, едва удерживаясь от того, чтобы не наговорить резкостей, вышел из‑за стола и стремительно сбежал вниз по ступенькам. Собственно, все Эсперанса были достаточно категоричны в оценках и бесцеремонны в обращении, но этот превосходил своих родственников на голову.
– Подождите, лейтенант! – встал и, хромая, побрел вслед за оскорбленным гостем хозяин дома.
– Да, полковник, – обернулся Мигель.
– Я вас очень прошу, не уходите, – с явным трудом преодолевая себя, попросил сеньор Хуан Диего Эсперанса. – Этого болвана я сейчас же отправлю спать, а вы мне нужны.
– Но, полковник…
– Я вас очень прошу, – напряженно посмотрел ему в глаза старик. – А если вам нужны мои извинения, то примите их…
Мигель шумно вздохнул, сокрушенно покачал головой и глянул в сторону дома. Перебравшего сеньора Ансельмо уже уводили под руки прочь по прогибающемуся от такой тяжести дощатому полу террасы.

***

Себастьян ждал. Он видел, как сбежал по ступенькам, а затем, яростно шевеля губами, вернулся назад в дом полицейский и как сеньора Ансельмо под руки протащили по террасе и провели во флигель.
Себастьян неслышно скользнул следом и встал в зарослях лещины напротив открытого настежь окна.
Гость из Эдема явно еще не все сказал и время от времени порывался вернуться в дом, но, кажется, уже понимал, что есть риск просто не дойти. Себастьян видел, как яростно он принялся избавляться от одежды, а затем, как был, совершенно голый, выскочил во двор и опорожнил желудок прямо на клумбу ночных фиалок. Затем, шатаясь, вернулся во флигель, и все стихло.
Себастьян напряженно думал. Он понимал, что прогонять божьего посланца обратно в Эдем нужно немедленно, прямо сейчас, пока он ослаблен выпитым. Его отец тоже резко сдавал в скорости и силе, когда «перебирал». Но мальчику было страшно. Себастьян понятия не имел, как сумел ветхозаветный Иаков продержаться в борьбе с богом целую ночь, и отдавал себе отчет, что ему, едва достающему гостю до груди, будет намного сложнее, чем легендарному предку народа Израиля.
Он тяжело вздохнул и скользнул к окну.
Гость лежал на большой господской кровати на животе, раскинув огромные руки и ноги в стороны – такой же голый и мясистый, как те грешницы с колоды отцовских карт. Себастьян даже на секунду засомневался, а из Эдема ли он, тем более что никаких крыльев на спине у гостя не было, но почти сразу же вспомнил привезенный в дом эдемский цветок, множество обещаний быстрой переправки в самый настоящий рай, руки его затряслись, а в груди заклокотал огромный горячий комок.
Он знал, что гостя следует срочно отправить туда, откуда он пришел, и что в доме Эсперанса никто, кроме него, этого не понимает. Но точно так же он знал, что ни бочки с винным спиртом, ни двухметровой ямы во флигеле нет и быть не может.
«Повесить…» – мелькнуло у него в голове, и пересохшее горло сжалось так, словно его захлестнула петля.
Себастьян заставил себя несколько раз вдохнуть и выдохнуть, развернулся и, преодолевая нешуточное сопротивление трясущегося тела, отправился домой.
«Надо повесить, – мысленно твердил он запомнившееся слово. – Надо повесить…»

***

Даже после того, как сеньора Ансельмо увели, в гостиной долго еще висела гнетущая тишина, прерываемая только лязгом вилок о фарфор. Но в конце концов полковник взял инициативу на себя.
– Прошу извинить, господа, за поведение моего отвратительно воспитанного племянника, – тяжело вздохнув, начал старик, – и прошу меня выслушать.
Алькальд, прокурор со своим юным заместителем и Мигель уткнулись в тарелки. Слышать, как извиняется сам сеньор Хуан Диего Эсперанса, было невыносимо, а видеть это – и вовсе немыслимо. И только лейтенант Диего Дельгадо оставался невозмутим.
– Дело это чрезвычайной для меня важности, – продолжил полковник, – и боюсь, что положение серьезнее, чем я полагал ранее.
Алькальд, прокурор со своим юным заместителем и Мигель разом насторожились и дружно повернулись к хозяину дома, и только лейтенант Диего Дельгадо продолжал как ни в чем не бывало смаковать коньяк.
– Сегодня я получил третье письмо с угрозами физического уничтожения всей моей семьи.
– Как?! – вскочил Мигель. – И вы молчали?! Оно у вас?!
Полковник молча кивнул и подал знак замершему в дверях дворецкому. Тот мгновенно исчез и вскоре вернулся с тонкой кожаной папкой в руках.
– Я никогда не был паникером, – снова произнес старик. – Но, признаюсь, последнее письмо меня встревожило.
Мигель требовательно протянул руку и взял у полковника папку. Открыл и впился глазами в аккуратно выведенный на мятой желтой бумажке текст.
«Полковник, земля не твоя, а наша. Хочешь жить – уезжай. Вместе со своими выблядками».
Мигель прикусил губу. Письмо было написано простовато, но вот со знаками препинания был полный порядок. Как если бы человек из средних слоев пытался выглядеть простолюдином. Почерк скорее мужской. Бумага оберточная, но хорошая, возможно, из кондитерского или бакалейного магазина. Батраки в такие не ходят.
– Это самое первое, – прервал тишину полковник. – Там дальше еще есть.
Мигель кивнул, передал письмо алькальду и взял вторую записку. Почерк был тот же.
«Уберайся из города, полковник. А то начнем убевать, и ты умрешь паследний».
Мигель хмыкнул. Он уже видел, что ошибка в слове «последний» сделана специально. Тот, кто писал письмо, уже начал машинально выводить «о» и вспомнил, что нужно ошибиться, с опозданием.
– Писал человек грамотный, – вслух отметил Мигель, передал записку алькальду и взял в руки третий, и последний, листок.
«Срок истек, – было написано на большом квадратном листе оберточной бумаги. – Сиводня готовься».
– Что скажете? – напряженно поинтересовался полковник.
Мигель прокашлялся.
– Скажу, что это не ваши арендаторы писали, – тихо произнес он.
– А я вот в этом не уверен, – со скандальной ноткой в голосе возразил старик. – И я буду просить власти в лице алькальда нашего города сеньора Рауля Рохо защитить мою семью от преступных посягательств этой мрази!
– Но, Хуан… – попытался возразить алькальд.
– Да! – сварливо выпалил старик. – И если понадобится привлечь армию для наведения порядка, то привлекайте!
До этого сохранявший полную невозмутимость армейский лейтенант Диего Дельгадо поперхнулся и вытаращил глаза.
– Мне нужен приказ из Сарагосы… Да и то…
– Так добейтесь! – вскочил полковник. – Вы на это и поставлены!
Офицер растерянно смотрел на алькальда, тот – на прокурора, а прокурор, совсем уже беспомощно, – на Мигеля.
– Давайте сделаем так, сеньор Эсперанса, – поднялся Мигель. – Вы соберете всех своих родственников в одной части дома, скажем, на втором этаже, а я установлю в дверях полицейский пост. И лучше начать прямо сейчас. Где у вас телефон?

***

Спустя каких‑нибудь пять‑шесть минут Себастьян сообразил, что нужной веревки у него нет. Он никогда не видел удушения, но зато видел, как у рыбаков срывается форель, и понимал, что веревка должна быть достаточно крепкой, чтобы выдержать вес такого большого тела.
Он перевернул весь сарай, отыскал несколько толстых колючих джутовых веревок, но они были уже стары, изрядно прогнили и годились только на то, чтобы подвязывать лианы.
В другой ситуации он дождался бы следующего дня и взял бы нужную веревку на кухне или у дворецкого, но сегодня все было иначе. Себастьян прекрасно слышал, как страшный гость пообещал забрать всех в Эдем немедленно.
Себастьян молитвенно сложил руки и поднял подбородок.
– До‑ооэ‑сс… – выдавил он, искренне надеясь, что сидящая на небесах старая сеньора что‑нибудь подскажет, и тут же подскочил от осенившей его догадки.
Он сунул руку под кровать, снова вытащил отцовскую шкатулку и схватил сплетенную из черного шелкового платья покойной косичку. Попробовал на разрыв и счастливо рассмеялся: эта косичка могла выдержать очень много!
Он стремительно задвинул шкатулку обратно под кровать и помчался к флигелю, но на подходе остановился и внимательно осмотрел дом. В гостиной все еще горел свет, но зато остальные окна были тихи и темны.
Себастьян стремительно пересек открытое пространство у самого дома и приник к стене. Из открытого окна флигеля доносился густой, сочный храп. Он заглянул в окно. Гость, абсолютно голый, лежал на спине, свесив огромную руку с кровати, и храпел.
Себастьян тихо вспрыгнул на подоконник и в следующую секунду был внутри.
Гость пошевелился и перестал храпеть. Себастьян замер.
Гость зачмокал губами, застонал, попытался повернуться на бок и не сумел. Себастьян врос в пол и вдруг подумал, что бог может обидеться.
Он совершенно точно знал, что в прошлый раз, когда утонул отец, богу это понравилось. Недаром же падре Франсиско с такой уверенностью сказал, что без воли божьей и волос с головы не упадет, но сейчас…
Гость снова захрапел, и, стиснув зубы, Себастьян решительно шагнул вперед. Узнать, на чьей стороне бог, можно было, только начав действовать.
Он продел шелковую косичку сквозь отливающие лунным серебром металлические прутья спинки кровати, накинул ее на полное, белеющее в темноте горло и потянул удавку на себя.
Храп оборвался. Гость задергался, всхлипнул, начал шарить рукой, но достать врага сквозь прутья не мог. Себастьян напрягся и с силой затянул удавку со своей стороны прутьев.
Гость мычал, хрипел, дернулся еще раз и стал сползать с кровати на пол. Себастьяна рвануло, потащило вслед, как нечто почти невесомое, прижало лицом к прутьям, но удавки он не выпустил.
Огромное пухлое теплое тело заходило на кровати ходуном. Гость беспорядочно сучил руками и ногами, сдвинул мягкий марокканский ковер, а потом его ноги замолотили по полу с такой силой, что где‑то рядом стеклянно задребезжала посуда. Себастьян скрипел зубами, но удавки не отпускал, как вдруг огромный мужчина протяжно замычал, подался назад, ударился головой в никелированные прутья спинки и начал шарить рукой. Коснулся волос Себастьяна…
Сил у него уже не оставалось. Огромная белая рука задрожала, и гость из Эдема захрипел и смолк. Стало настолько тихо, что у Себастьяна даже зазвенело в ушах. Он немного подождал и медленно ослабил хватку. Наполовину свисающее с кровати огромное тело поползло вниз и с глухим стуком повалилось на ковер.
Себастьян засмеялся, затем жалобно всхлипнул и снова засмеялся… Он чувствовал небывалое облегчение, может быть, оттого, что все закончилось, но скорее потому, что теперь семье Эсперанса ничего не угрожало.
Он стащил с толстой шеи гостя и сунул за пазуху шелковую удавку, неожиданно громко икнул и махом перевалился через пустую кровать. Приник к окошку, прислушался, вскочил на подоконник и в следующий миг уже бежал по прохладной влажной земле к террасе. Как можно тише взбежал по гулкой деревянной лестнице на террасу, нашел стоящий на маленьком столике эдемский цветок и так же стремительно вернулся обратно. Пару секунд постоял над неподвижным телом, а потом выдернул райское растение из горшка, ударил комом земли об пол, переломил цветок пополам и кинул его на большую белую обнаженную спину.
Он знал: теперь они оба вернутся в рай – и гость, и его цветок.

***

Полковник Эсперанса извинился перед гостями, провел Мигеля в кабинет и встал у окна, делая вид, что не слушает переговоры начальника полиции со своим дежурным, когда на лестнице, ведущей на второй этаж, послышался странный шум.
Полковник нахмурился; он не любил, когда ему мешали, но уже через несколько секунд недовольство сменилось тревогой, – шум был каким‑то странным и напоминал шаги.
– Я знаю, Альварес, сколько у нас людей, – недовольно произнес в телефонную трубку начальник полиции. – И что теперь? Ты меня учить будешь? Нет? Вот и хорошо! Чтоб через полчаса были. Да, через полчаса…
Полковник прислушался и настороженно привстал из‑за стола: шаги, или что это было, не имели четко выраженной ритмики, как если бы по лестнице, поочередно переступая, крались один‑два человека.
– Спасибо, барышня, – произнес Мигель и повесил трубку телефона на рычаг.
По спине полковника прошел холодок; он слышал подобные звуки в Марокко много лет назад – в ту ночь местное воинственное племя едва не вырезало всю его казарму, но он, тогда еще лейтенант, вовремя проснулся.
– Что случилось? – встревожился начальник полиции, и полковник приложил палец к губам, рывком выдвинул ящик стола, достал подаренный племянником наваррский кинжал и бесшумно скользнул к двери. Встал рядом и замер.
В этом городе, в самом сердце Испании, ему нечего было бояться, но полковник никогда не верил внешней видимости спокойствия и, может быть, только потому и выжил, пройдя через две кровопролитных войны.
Мигель потянулся к кобуре и досадливо крякнул: он и забыл, что отправился в гости без пистолета. А звуки тем временем приближались.
Полковник медленно обнажил сверкнувшее в отблеске электрической лампы лезвие и затаил дыхание. Дверь скрипнула и медленно подалась вперед. Он изготовился, и едва неизвестный ступил на паркетный пол кабинета, рванул дверь на себя до отказа и взмахнул кинжалом.
Перед ним никого не было…
– Господи! – удивленно выдохнул за его спиной Мигель. – Что с вами?
Полковник сдавленно крякнул и, краем глаза увидев шевеление внизу, опустил взгляд.
У его ног на четвереньках стоял совершенно голый племянник.
– Ансельмо?! Что ты здесь делаешь?
– Сеньор Ансельмо, что с вами? – кинулся к дверям начальник полиции.
Сеньор Ансельмо еще раз переступил руками и рухнул на пол.
– Дя‑дюш‑ка‑а… – прохрипел он. – По‑моги‑и‑и…
На его белой полной шее полыхал яркий багровый рубец.

***

Полковник и Мигель подхватили пострадавшего под мышки, волоком оттащили в глубокое кресло в углу кабинета, и полковник лично отправился на первый этаж за пледом, а Мигель опустился перед креслом на колени.
– Что случилось? – жестко спросил он. Сеньор Ансельмо со стоном приподнял подбородок и показал охватывающий горло широкий, стремительно темнеющий и уже почти фиолетовый рубец.
– Это я уже видел, – кивнул начальник полиции. – Вас душили. Но вы его хоть опознали?
– Не‑ет, – сипло выдавил сеньор Ансельмо. – Н‑но… он… б‑был б‑большой… очень.
– Насколько большой?
Сеньор Ансельмо поднял руку вверх так, словно хотел дотянуться до головы стоящего за спиной душителя.
– В‑вот… т‑такой. Оч‑чень… сильный.
Мигель прикинул, что сеньор Ансельмо и сам был немаленький. Какого же роста тогда должен быть преступник?
– Вы не ошиблись?
– Н‑нет! – отчаянно замотал головой сеньор Ансельмо. – Я р‑рукой его в‑волосы чувствовал… в‑вот здесь.
Мигель недоверчиво покачал головой: таких рослых мужиков у них в городе не было.
«Неужели приезжий?»
Такого в их городе тоже пока не случалось. Да и удавок никто никогда не применял… наваха – да, вилы, топор – случалось, но чтобы удавка? По крайней мере, в полицейских архивах подобных прецедентов не значилось.
Мигель встал с колен, подошел к письменному столу полковника, взял электрическую лампу и осторожно поднес ее к лицу сеньора Ансельмо.
– Вы позволите?
Сеньор Ансельмо приподнял голову.
– К свету развернитесь, пожалуйста…
Рисунок рубца ему остро что‑то напоминал… но что?
– Дьявол!
Мигель вскочил. Это, скорее всего, было просто совпадением, но он точно помнил размеры шелковых косичек, сплетенных из платья покойной сеньоры Долорес! И рисунок, и размеры рубца были с ними – один в один…
– Где было совершено покушение?
– Та‑ам… – просипел сеньор Ансельмо.
– Наверное, во флигеле, – мрачно проронил подошедший с пледом полковник.
Мигель обернулся:
– Мне необходимо его осмотреть.
Полковник взглянул на трясущегося племянника, затем на Мигеля и в конце концов принял решение:
– Спуститесь с террасы и направо, сразу за поворотом. Если не найдете, дворецкий проведет; а я с Ансельмо посижу. И еще…
Направившийся к двери Мигель приостановился.
– Я уже извинился перед гостями, – с трудом выговорил старик. – И попросил их уйти. И вы тоже… – он замялся, – не говорите никому.
Мигель нахмурился.
– Вы же только что просили алькальда о проведении войсковой операции…
– Не надо мне, чтобы весь город знал, лейтенант, – покачал головой полковник. – И вас достаточно.
– Как вам угодно, полковник, – сдержанно поклонился Мигель.

***

Тонкие черные шелковые нити Мигель обнаружил почти сразу, – две на подушке, две на полу неподалеку и одну на подоконнике. И той же ночью, а точнее, уже рано утром он, придя в участок, достав лупу и внимательно сравнив их с образцами, оставшимися от найденных под мостом сплетенных косичками шелковых веревок, совершенно уверился в том, что нити те же самые!
Параллель с делом о пропаже трупа Долорес Эсперанса была очевидной. Те же нити, некий очень сильный человек, а главное – полное отсутствие внятного мотива преступления! Душить приехавшего погостить на несколько дней и не имеющего никакого отношения к землям Эсперанса аргентинца было так же бессмысленно, как и похищать труп старой сеньоры. Разве что просто из желания запугать? Но если вспомнить о цветке, ситуация на глазах приобретала совершенно мистический, не объяснимый с логических позиций оттенок.
Со слов сеньора Ансельмо выходило, что он очнулся на полу за несколько секунд до того, как убийца пришел в его комнату во второй раз. Исключительно из осторожности полузадушенный аргентинец предпочел притвориться мертвым, но он прекрасно слышал, как преступник ударил цветком об пол, сломал привезенную из Южной Америки редчайшую орхидею пополам и швырнул ее сеньору Ансельмо на спину.
И вот это уже не влезало ни в какие схемы. Сколько Мигель ни расспрашивал, никаких ассоциаций эта сломанная орхидея ни у сеньора Ансельмо, ни у старого полковника не вызывала. Просто как‑то в письме Тереса высказала своему двоюродному брату пожелание хоть раз увидеть живую орхидею – так, из любопытства… и никто, кроме самой Тересы и сеньора Ансельмо, об этой просьбе не знал. Чем несчастная орхидея могла вызвать столь бешеную ярость преступника, чтобы, рискуя быть замеченным прислугой, специально идти за ней на террасу, было совершенно непонятно.
Первый же вывод начальника городской полиции лейтенанта Мигеля Санчеса был отрезвляюще неприятен. Получалось так, что не только Энрике Гонсалес, но и покойный садовник семьи Эсперанса Хосе Диас Эстебан никакого отношения к похищению тела сеньоры Долорес не имели. Следовало искать некоего злобного «гиганта» с могучими руками, патологической ненавистью к семейству Эсперанса и, возможно, серьезным душевным заболеванием.
А вот второй вывод был не просто неприятен – он был даже опасен. Ибо теперь Мигель был почти уверен, что заказчиком покушения, скорее всего, является кто‑то внутри семейства Эсперанса. Очень уж личным и даже интимным инструментом выглядела эта косичка, сплетенная из черного шелкового платья покойной сеньоры Долорес Эсперанса, урожденной Гомес. В том, что преступник использовал для удушения именно такую косичку, просто должен быть какой‑то глубокий и, скорее всего, фрейдистский смысл.
Мигель снова разложил на столе свои записи о первом преступлении против семьи Эсперанса, материалы о странном исчезновении определенно что‑то знавшего садовника, начал чертить обобщающие схемы, как вдруг зазвонил телефон.
Мигель поднял трубку. Это был старый полковник.
– Послушайте, Санчес, – тихо произнес он. – Не надо ничего расследовать…
– Как это не надо? А если он попытается еще раз? – оторопел Мигель. – И потом… вы же сами отдали мне письма с угрозами!
– Верните их мне.
– Не‑ет, сеньор Эсперанса, так дело не пойдет! – недобро засмеялся Мигель. – Да у меня и пострадавший есть; все зафиксировано протоколом…
– Ансельмо только что уехал, – оборвал его полковник. – И я вам еще раз говорю: нам этого не надо. Нам, Эсперанса, лишние разговоры в городе ни к чему. Не было ничего! Вам все понятно?
– Мне‑то все понятно… – растерянно пробормотал начальник полиции, и ему стало совершенно ясно: причину надо искать внутри и только внутри этой семейки. Пусть его об этом и не просят. – Когда вам вернуть эти письма?
– Сегодня же.
– Хорошо, – согласился Мигель и решил, что когда‑нибудь – раньше или позже, но он эту семейку на чистую воду выведет.

***

Следующее утро было первым, когда Себастьян проспал рассвет. Он открыл глаза, сладко потянулся, медленно встал с отцовского матраса и вышел из домика.
Вокруг шелестела обильная летняя листва, с тяжелым гулом летали полные нектара пчелы, и стояла такая красота, что не хотелось даже двигаться.
Он прошел к господскому дому, но красной машины гостя не обнаружил. Более того, все в доме шло так, словно минувшей ночью ровным счетом ничего не произошло, словно и не было никакого эдемского гостя!
Нет, к завтраку на террасу вышла вся семья, но ни один человек, а сидящий в кустах Себастьян слушал очень внимательно, ни один человек даже словом не упомянул ни о сеньоре Ансельмо, ни о вчерашней вечеринке, ни об Эдеме.
Себастьян тихо, счастливо засмеялся и побрел поливать цветы. Он понятия не имел, как это сделал бог, – может быть, забрал гостя, как Христа, сразу в Эдем, но главное, что знал Себастьян: он поступил в точности так, как посоветовала ему Библия, и господь оценил это и снова оказался на его стороне.

***

28 июня 1931 года наконец‑то состоялись выборы в кортесы, но главное, епископат выделил деньги на восстановление храма, и в городе мгновенно началось грандиозное строительство. И это означало, что наименее состоятельная, а значит, наиболее взрывоопасная часть населения от рассвета до заката будет этим летом при деле.
Но отдыхать верхушке города не приходилось. Старый полковник добился‑таки проведения широкомасштабной полицейской операции, и Мигелю при поддержке роты жандармов из Сарагосы удалось выловить в горах четырнадцать совсем обедневших, а потому и захвативших земли семьи Эсперанса арендаторов.
Конечно же, все они предстали перед судом, и, хотя полковник Эсперанса настаивал на жесточайших мерах, многоопытный судья поступил мудрее и настоял на перезаключении контракта об аренде лишь с небольшой штрафной долей в пользу семьи крупнейшего землевладельца города.
Полковник начал жаловаться, но ни алькальд, ни прокурор его не поддержали – всем и без того хватало головной боли. Каждый божий день муниципалитет по нескольку часов занимался требованиями многочисленных, возникших как грибы после дождя профсоюзов, союзов арендаторов и политических партий. Коммунисты, троцкисты, анархисты… – их было столько, что алькальд уже раз сто перекрестился, благодаря господа за то, что Всевышний позволил ему избраться до того, как они вошли в силу.
Хватало работы и в полиции. Каждое утро Мигель просыпался и смотрел на заглядывающее в окно солнце с содроганием, потому что знал: через час он придет на службу, а через два снова окажется засыпанным десятками жалоб горожан друг на друга.
Революция подняла со дна столетиями накопившееся дерьмо, и теперь вся эта муть плавала над городом, отравляя атмосферу взаимной подозрительностью, обидами и старыми счетами.
Яростно и помногу, порой до двадцати часов каждые сутки, работал и молодой падре Теодоро. С рассветом он выходил во двор доставшегося ему от падре Франсиско дома и служил мессу, затем шел смотреть, как движется восстановление храма и вел подробные переговоры с прорабом. Затем снова и снова обходил полыхающие революционной спесью молодые политические организации и, рискуя быть обруганным и изгнанным, уговаривал не торопиться с действиями и хотя бы дождаться принятия конституции. Затем снова служба и снова обход – на этот раз самых немощных прихожан.
Если оставались время и силы, он с удовольствием заглядывал на усадьбу Эсперанса и встречался с сеньорой Тересой, а то и с ее садовником. Надо сказать, несмотря на свои неполные двенадцать лет, этот парнишка поражал отца Теодоро все больше и больше.
Из‑за врожденного дефекта речи Себастьян не мог ни нормально общаться со сверстниками, ни даже объясниться со своим духовником. Но этот мальчишка так искренне и страстно хотел понять волю господню, так напряженно и заинтересованно слушал, особенно рассказы об эдемском саде, что падре Теодоро переполнялся благоговением и благодарил господа за то, что его предшественник падре Франсиско надоумил Тересу взять над несчастным сиротой опекунство.
Впрочем, юный садовник семьи Эсперанса Себастьян Хосе Эстебан тоже был чрезвычайно доволен тем, как все идет. Он совершенно точно знал, что в лице чудесно исчезнувшего с лика земли сеньора Ансельмо Эсперанса его посетил сам ангел господень. И теперь он все чаще стал наведываться в дом к падре Теодоро, готовя себя к будущей неизбежной жизни в раю. И вскоре обнаружил, что многого еще просто не понимает.
Он впервые задумался о том, что будет делать после Страшного суда, когда господь отделит зерна от плевел и поместит тех, кто много трудился, в Эдем.
Себастьян совершенно точно знал, что Эдем – это сад, такой же, как у него, но, конечно же, гораздо больше и несравненно прекраснее. Ему многократно объяснили, что в Эдеме не будет ни горя, ни страданий, а только одна нескончаемая радость пред лицом господним. И вот здесь он терялся.
Весь его опыт говорил о том, что счастье у каждого свое. Кармен более всего на свете любила карамель, старый полковник Эсперанса – командовать и щелкать на костяных счетах, а сам он, садовник в четвертом поколении, всегда с удовольствием ухаживал за цветами.
Как именно поступит с ними со всеми господь – посадит ли на зеленой лужайке в длинных, как у ангелов, рубахах рядом с добрыми зверями или просто сунет за пазуху, в дремотное, уютное тепло, чтобы каждый мог отдохнуть и согреться после неустанных земных трудов, Себастьян не знал, но уже понимал, что лично ему этого было бы недостаточно.
Он вдруг осознал, что единственный способ дать счастье каждому – оставить ему то, что он любит и к чему привык, и это означало, что старый полковник так и будет ходить по райскому саду со своими костяными счетами и толстой кожаной папкой, Кармен – сидеть возле кухни и есть карамель, а он, Себастьян Хосе Эстебан, – делать, может быть, самую главную работу в Эдеме – ухаживать за райским садом.
Предположение, что он может стать райским садовником, настолько потрясло Себастьяна, что он еще около недели ходил по своему саду, осматривая стареющие деревья и не самые удачные клумбы с болезненно поникшими цветами, и пытался сообразить, сможет ли ухаживать за эдемским садом и так ли он будет выглядеть, как этот.
Из этого вопроса, не имевшего ответа, сам собой вырастал следующий, куда более сложный: кто вообще готовит Эдем для хороших людей? Ведь сразу же после Страшного суда их всех нужно будет куда‑то девать!
Промучившись над этим вопросом еще около месяца, Себастьян посреди бела дня вдруг отчетливо вспомнил слова, отосланного им назад в Эдем божьего гостя, и в груди у него все зашлось. Сеньор Ансельмо достаточно внятно сказал о необходимости строительства Эдема на земле. И это означало… – Себастьян задержал дыхание, и сердце его екнуло и упало куда‑то вниз… – это означало, что Эдем будет располагаться прямо здесь!
Он сопротивлялся этой своей догадке еще около двух недель, но она была настолько логичной, что Себастьян ничего не сумел ей противопоставить. Оставить людей на той самой земле, которую они обустроили своим собственным трудом, – в этом была какая‑то высшая справедливость. И тогда тот, кто при жизни ленился даже полить клумбу, навечно оставался на выжженной горячим испанским солнцем земле, а такие, как Себастьян, получали практически все и тоже навечно!
Он побежал к падре Теодоро, как мог, знаками и обрывками слов, попытался спросить, так ли это, и падре подтвердил: каждый получит на том свете в точности по заслугам, до грамма. И прекрасный безмятежный мир, в котором с самого дня смерти отца жил Себастьян, снова перевернулся.
Теперь, когда стало окончательно ясно, что все его будущее растет прямо здесь, на этих самых клумбах и в этих самых аллеях, его перестало устраивать в саду почти все. Он видел: да, это – неплохой сад. Он знал: да, если его периодически подновлять, он может расти и даже радовать взгляд столько же лет, сколько в нем деревьев. Но вечность?
Себастьян представил себе, как сеньора Тереса все ходит и ходит по этим правильным прямоугольным аллеям – день, два, неделю, год, и сокрушенно признал, что очень скоро на ее лице уже не будет счастливой улыбки.
Тогда он подумал о старом полковнике и вдруг с ужасом понял, что не знает о его истинных вкусах практически ничего! Да, всех устраивало, что сад в порядке, пострижен, прорежен и полит, но райский ли этот сад? Даст ли он семье Эсперанса подлинное счастье? Не на день, не на год – навечно!
Теперь Себастьян совершенно точно знал: нет!

***

Остаток лета сын садовника напряженно думал. Он снова несколько раз обошел город и осмотрел буквально каждый двор в поисках приемлемых образцов для подражания, но с горечью убедился, что здесь ему учиться нечему.
Тогда он напросился попутчиком к дворецкому и съездил в Сарагосу. Целый день, рискуя заблудиться, смотрел сквозь высокие кованые заборы на лучшие сады самых знатных семейств и вернулся назад с тяжелым сердцем. Все эти сады годились только на то, чтобы удивить или ошарашить непритязательного гостя неординарной выдумкой или необычным сочетанием растений. Как образец для будущего Эдема не подходил ни один.
Себастьян еще раз внимательно осмотрел свой сад, а затем набрал мха, камней и прутьев, расчистил возле ручья небольшую площадку и шаг за шагом создал уменьшенную копию всей усадьбы Эсперанса. Прочертил острой палочкой русло ручья, выложил кусочками сланца дорожки и тропинки, а кусочками мха – группы деревьев, а на место господского дома поставил красивую жестяную коробку из‑под чая. Получилось похоже.
Четыре дня подряд каждую свободную минутку он прибегал к площадке, садился и начинал думать, передвигать дорожки и посадки, и только на пятый день понял, что здесь не так.
Все это время он исходил из того, что центром сада является господский дом, и это было главной ошибкой. Расположенный у дороги, в самом низу огромного сада, дом действительно был главным источником всяческого движения. Отсюда выходили и в сад, и на конюшню, и к ручью… Но самому саду это суетное, сконцентрированное возле дома беспрерывное движение изрядно мешало; он терялся и переставал быть тем, чем должен, – центром всего.
Себастьян попробовал прикинуть, как бы выглядел сад, если бы господского дома не было, убрал коробку из‑под чая в сторону, и все стало получаться!
В центре сада естественным образом оказывалась расположенная на округлом гладком холме клумба сеньоры Долорес, и это было правильно, поскольку именно сеньора Долорес и была реальным центром всей семьи Эсперанса.
Вокруг этой главной клумбы достаточно хаотично располагались два десятка деревьев – несколько апельсиновых деревьев, несколько олив, шесть каштанов и два огромных старых пробковых дуба. К ним вплотную примыкали заросли вишни и лещины, к ним – еще несколько второстепенных клумб, аллей и мелких рощиц… Сад закладывали достаточно бессистемно, он не производил никакого особенного впечатления. Но Себастьян теперь видел: если изменить расположение дорожек – изменится и весь сад. И только господский дом… он изрядно мешал его замыслам и был здесь как бельмо на глазу.
Себастьян уже знал, что в раю ни одежда, ни обувь, ни дома будут не нужны, – все даст господь. Он стал оценивать, сколько места высвободится, если дом, предположим, сгорит, и после тяжких размышлений признал, что это – не самая первостепенная задача, поскольку он не знает главного – точного времени наступления Страшного суда. Это означало только одно: надо заниматься тем, что есть, – остальной частью усадьбы.

***

С этого дня вся его жизнь обрела совершенно иной, невидимый для всех остальных смысл.
Себастьян вставал задолго до рассвета, быстро завтракал тем, что ему оставляли на кухне с вечера, и выходил на очистку сада от старых веток и отживших свой срок, посаженных еще отцом и дедом деревьев. До самого полудня он пилил, рубил и корчевал, затем бежал на кухню набить живот остатками господского обеда, а с полудня уже занимался главным – закладкой самой структуры будущего уголка райского сада.
Он прорезал рощицы новыми, широкими тропами; любовно, метр за метром, выложил песчаником несколько небольших площадок для отдыха; стоя по колено в воде, расчистил и углубил русло ручья; разбил новые клумбы, и к середине августа сад начал приобретать задуманные очертания. Во все стороны от клумбы сеньоры Долорес разбегались теряющиеся в зарослях и оттого похожие на лабиринт новые тропы, а освобожденное от излишних деревьев и кустарника пространство неожиданно показало скрытые доселе достоинства ландшафта. Но как только все было закончено, Себастьян с горечью осознал: не то.
Нет, формально все было сделано верно, и господа Эсперанса, увидев результат, несмотря на крайнее удивление, остались довольны, а старый полковник даже пригласил сеньора алькальда отобедать в его саду и долго хвастался тем, что его ручей приобрел в своем облике нечто древнеримское. Но чего‑то важного, да и просто необходимого, чтобы стать райским, в саду не хватало.
Себастьян промучился весь остаток августа. Не спал ночей, часами бродил по саду и даже поднимался на соседний холм, чтобы рассмотреть сад со стороны, и однажды, увидев целиком всю семью Эсперанса на террасе, понял, что именно не так. За исключением клумбы сеньоры Долорес, огромный и прекрасный сад до сих пор оставался безликим. Сеньора Тереса, старый полковник и прочие домочадцы жили сами по себе, а создаваемый для них сад – сам по себе, и ни один из Эсперанса так и не чувствовал себя в саду, как в раю.
Себастьян снова стал думать и пришел к выводу, что, случись ему закопать сеньору Тересу в саду, он бы не знал, что посадить вокруг места ее вечного упокоения, – розы ей не шли категорически. То же самое касалось и старого полковника, и уж тем более юной и прекрасной сеньориты Долорес.
Когда Себастьян это осознал, он впал в такое глубокое отчаяние, какого не знал с тех времен, когда еще был жив отец… А потом приехал Пабло, и художественно‑эстетический тупик стал еще безнадежнее.
Прошлым летом смуглый и деятельный сын капитана Гарсиа и сеньоры Лусии уже приезжал сюда из Марокко, и воспоминания о нем у Себастьяна остались самые сложные.
Во‑первых, он никак не мог сообразить, на кого похож Пабло. Он совершенно точно знал, что от черенка розы рождается новая роза, а из лещины растет такая же лещина. Но тощий, смуглый и подвижный Пабло не был похож ни на вальяжного пышноусого капитана Гарсиа, ни на худенькую и беленькую сеньору Лусию.
А во‑вторых, Пабло постоянно был нужен партнер, а если точнее, мальчик для битья в его шумных воинственных играх, и поскольку усадьба располагалась достаточно далеко за городом, ему и приходилось привлекать на эту роль того, кто был под рукой, – сына садовника. И, несмотря на занятость, на протяжении двух недель по часу, а то и более каждый день Себастьян исправно исполнял роли то безбожного кровожадного индейца времен конкисты, то каталонского сепаратиста, а то и мятежного марокканца уже из наших времен.
Для Себастьяна это означало раз двадцать получить деревянной саблей в живот или по шее, периодически, хотя и недолго, быть связанным по рукам и ногам, а потом стоять на коленях и, изображая крайнее раскаяние, целовать распятие, а затем и руку юного сеньора.
Отцу эти игры никогда не нравились, наверное, потому, что, пока Себастьян исполнял пожелания Пабло, он не работал в саду, но противиться воле маленького сеньора Эсперанса садовник не смел. Сам же Себастьян испытывал очень странные чувства. Делать что‑то не для сада и не потому, что так сказал отец, было похоже на щекотку – и странно, и смешно.
Этим летом Пабло снова приехал, но на этот раз Себастьян ощутил внутри совсем иное и увидел главное: он не знает этого мальчика; он совершенно не понимает, что для него высаживать! А ведь и Пабло обязан был найти свое место в райском саду…

***

Август стал для Мигеля месяцем относительных удач. Съездив по делам в Сарагосу, он обратился в тамошнее управление полиции и выяснил некоторые любопытные детали.
Оказалось, что младший сын старого полковника сеньор Сесил Эсперанса задерживался сарагосской полицией уже четырежды – в основном за недостойное или буйное поведение, отчего однажды был почти исключен из Военной академии.
Мигель повстречался с бывшими сокурсниками Сесила, но те, в лучших традициях военных учебных заведений, ничего «лишнего» любознательному полицейскому не поведали. И только их саркастические усмешки ясно говорили о том, что отпрыск древнего и знатного рода глубокого уважения у товарищей по оружию не вызывал.
Тогда он отыскал его бывшую подругу, и вот она рассказала все. По ее словам выходило, что отец неоднократно грозился лишить Сесила наследства и вообще выставить за пределы семьи – дабы не позорил честное имя. А после того как Сесил подал рапорт об отчислении, его отец так разъярился, что не захотел с ним разговаривать и даже попытался отнять оставшиеся деньги. И теперь Сесил в срочном порядке учится в местной школе бухгалтеров, чтобы иметь хоть какое‑то образование и хоть сколько‑нибудь надежный источник дохода.
Мигель все старательно выслушал, тщательно записал то, что посчитал важным, вернувшись домой, разложил факты по полочкам и сразу увидел, что дело складывается прелюбопытное. В какой‑то момент ему даже показалось, что старый полковник о чем‑то догадывался; по крайней мере, трактовать его отказ от возбуждения дела о покушении на Ансельмо Эсперанса иначе было сложно.
И все равно говорить о возбуждении полноценного уголовного дела было рановато. Начальник полиции уже дважды попадал в «молоко» – в случаях с Энрике Гонсалесом и звероватым садовником‑женоубийцей. И улики казались неопровержимыми, и подозреваемые – как из книги Ломброзо, а все кончилось пшиком. Проигрывать в третий раз он не хотел.

***

Против обыкновения, в сентябре внуки полковника – и Пабло, и Долорес – не уехали, а пошли в местную школу, а Себастьян – также против обыкновения – стал появляться на господской террасе, причем каждую среду.
Именно в среду во второй половине дня падре Теодоро был относительно свободен, а потому мог рассказать сироте очередную притчу из Библии. И именно в среду сеньора Тереса выходила с мольбертом на ту же террасу, старательно делала вид, что рисует, а на самом деле нетерпеливо ждала, когда падре Теодоро поговорит с Себастьяном и сможет потратить свое драгоценное время на рассуждения о путях искусства и человека.
Это занятие их обоих настолько увлекало, что порой Себастьяну даже не читали проповеди, а сразу же совали кисть и палитру, и сын садовника часами стоял за мольбертом, пытаясь изобразить нечто хоть отдаленно похожее на ту красоту, что он видел в своем саду, а сеньора Тереса подсаживалась поближе к падре Теодоро, и начинался долгий жаркий спор о связи эмоций и цветов, бога и человека и даже мужчины и женщины. А потом, когда падре уходил, а сеньора Тереса, мечтательно закатив глаза и безвольно опустив изящные руки вниз, замирала в своем кресле, Себастьян тихонько складывал палитру и кисть на столик и бесшумно исчезал – он уже понимал, когда это пора сделать.
А потом вступила в свои права осень, и, подчиняясь законам природы, сад покрылся лихорадочными желтыми и багровыми пятнами. Теперь Себастьян мог часами стоять у мольберта возле сеньоры Тересы и падре Теодоро, встречавшихся теперь чуть ли не через день.
Их жаркие споры о судьбах искусства и человека давно прекратились, и теперь они просто сидели рядом, поглядывая один на другого, а как‑то однажды исчезли в огромном осеннем саду, чтобы появиться спустя два или три часа красными от возбуждения и с хорошо читаемым в глазах чувством вины.
Сеньора Тереса сразу же подошла к мольберту, что‑то похвалила, что‑то подправила дрожащей рукой, призвала в советники замершего в кресле падре Теодоро, и на Себастьяна обрушился такой шквал указаний и поправок, что он совершенно растерялся. С тех пор почти каждый день все повторялось с точностью до деталей, вплоть до того часа, когда детей привозили из школы. Приходил падре, и они вместе с сеньорой Тересой шли гулять в сад, а когда возвращались, то обступали Себастьяна с двух сторон, наперебой объясняя законы композиции и порядок разложения белого цвета на разные цвета.
Себастьян понимал разве что каждое пятое слово, но одно усвоил точно. Здесь, как и в его саду, должна присутствовать идеальная соразмерность, а за каждым штрихом или мазком должен стоять свой собственный, порой скрытый от наблюдателя смысл, пробуждающий движение человеческого сердца.
Он уже делал это там, на клумбе покойной сеньоры Долорес, которая давно набрала силу и по праву заняла центральное место не только в душе Себастьяна, но и во всем саду. Странная, сюрреалистическая красота клумбы, невзирая на очевидную геометрическую неправильность посадки, уже притягивала к себе взгляд каждого проходящего мимо, заставляя человека остановиться и замереть… Но здесь, на холсте, все было куда сложнее.
Иногда на террасу, шаркая ногами, выходил сеньор Эсперанса или заглядывала уставшая заниматься рукоделием сеньора Лусия, и тогда лекции приобретали особенный накал, и Себастьян вдруг начинал остро прозревать, что в происходящем вокруг него есть что‑то такое же тайное, как вторые похороны сеньоры Долорес Эсперанса.
Он видел и краснеющее возбужденное лицо сеньоры Тересы, и желтую усталость старого полковника, и стальную окаменелость спрятанной в сутане мощной, пульсирующей силой и страстью фигуры падре Теодоро, и пронзительно золотистую жизнерадостную любознательность сеньоры Лусии. Словно кто‑то смешал на палитре жизни самые разные краски и теперь прямо здесь, на террасе, быстро и талантливо создавал из ярких, маслянистых и пряных на вкус человеческих страстей невиданную по красоте и гармонии клумбу, а то и целый сад…
А потом наступил день, когда он вдруг осознал, что уже чувствует… понимает, что следует делать.
Себастьян аккуратно положил на столик палитру и кисть и осторожно, боясь потерять это невероятное, дивное ощущение понимания, спустился по лестнице в сад и прошел к своей любимой клумбе. И здесь все, что он когда‑либо слышал или видел, неожиданно встало на свои места, и понимание стало ясным, как летнее небо, и прочным, как земля под ногами.
Как все великое, это было на удивление просто. Чтобы создать Эдем для каждого из семьи Эсперанса, нужно было понять и выразить в цветах и деревьях саму их внутреннюю суть. Так, чтобы потом, когда они все умрут, а сад станет райским, каждый из них, смотря на сад, словно смотрелся бы в зеркало своей души и все глубже и глубже понимал бы самого себя. Потому что только это человек может делать бесконечно.

***

Примерно в то же время старый, но далеко еще не выживший из ума сеньор Эсперанса тоже начал кое‑что понимать. Но принять однозначное решение он долго не мог. Во‑первых, потому, что мог и ошибиться насчет намерений святого отца, а в таком щекотливом вопросе это было недопустимо. Во‑вторых, потому, что богоугодное дело эстетического воспитания ущербного мальчишки позволяло парочке сохранять более или менее приличное реноме. И в‑третьих, в последние полгода старый полковник чувствовал себя так, словно внутри у него что‑то сломалось, и, некогда решительный и нетерпимый, он уже вовсе не ощущал в себе готовности подняться на второй этаж и просто снять со стены свое надежное, многократно проверенное в деле ружье.
И когда вернувшийся из школы до срока Пабло пришел к нему в кабинет и доложил, что у тетушки Тересы пропали краски, сеньор Хуан увидел в этом божие знамение. С трудом спустившись по лестнице на террасу, он прямо при падре устроил Тересе форменный допрос и мгновенно подтвердил все свои опасения. Да, дорогие английские краски были здесь, на террасе, на столике, но, когда они с падре вернулись из сада после беседы о немощных и сирых, чтобы продолжить эстетическое воспитание сына садовника, ни красок, ни Себастьяна на месте уже не оказалось.
– Я не допущу воровства в моем доме, – наливаясь благородной яростью, медленно проговорил сеньор Хуан. – Хватит с нас одного каторжника.
– Я знаю, где он все прячет! – подвернулся под руку Пабло.
– Показывай.
Тереса побледнела. Она уже предвидела все далеко идущие последствия происшедшего, но ничего поделать не могла. Ведомый услужливым Пабло и сопровождаемый дочерью и в качестве независимого и неподкупного свидетеля падре Теодоро, сеньор Хуан проследовал к дому садовника, дождался, когда Пабло залезет на крышу, сунет руку под карниз и гордо продемонстрирует обитый тисненой кожей плоский ящичек.
– А что я говорил?!
Сеньор Эсперанса медленно повернулся к дочери.
– Вот они, плоды просвещения, Тереса, не так ли?
Тереса стояла, опустив голову и заливаясь краской гнева и стыда.
– А вы, падре, – усмехнулся старый сеньор, – могли бы и почаще напоминать своей пастве о недопустимости нарушений заповедей божиих.
– Да, конечно, – прикусив губу, наклонил голову падре.
Они так и стояли, все четверо: Пабло на крыше с красками в руках, багровая Тереса, окаменевший святой отец и старый сеньор Хуан, и каждый понимал, что происходит на самом деле.

***

Себастьяна нашли на кухне. Он как раз забирал заранее накопленную для него Хуанитой и Кармен яичную скорлупу, которую собирался перетереть и рассыпать по земле в нижней, всегда подтопленной ручьем части сада. Он не знал, для чего это делает, но так всегда поступал его отец, а значит, так должен был делать и он.
– Себастьян!
Он обернулся. Прямо у входа стоял сеньор полковник.
Себастьян показал ему корзинку со скорлупой, но уже видел: произошло что‑то жуткое. Попытался понять, что именно, и не сумел.
– За мной! – скомандовал полковник и, прихрамывая, вышел.
Почуявшие неладное кухарки притихли.
– Иди, Себастьян, – подтолкнула его в спину Кармен. – А то еще хуже будет.
Он и сам это понимал. Прижал корзину к груди и медленно тронулся следом за полковником, повернул направо и вышел к конюшне. Здесь уже стояли Пабло с красками в руках, падре и утирающая слезы сеньора Тереса. Сеньор Хуан подал знак, и падре Теодоро выступил вперед.
– Ты понимаешь, в чем тебя обвиняют? – спросил он.
Себастьян на секунду задумался и замотал головой. Он вообще не понимал, что происходит.
– Покажи, Пабло, – повернулся падре.
Пабло улыбнулся, шагнул вперед и не без удовольствия постучал по крышке ящика с красками.
– Это краски, которые ты украл.
Себастьян растерялся и вдруг вспомнил Энрике, которого послали на каторгу за то, что он подобрал ожерелье сеньоры Долорес, но он точно помнил, что ничего в саду не подбирал! Да краски и не могли оказаться в саду; они оставались на террасе!
– Ну и что мне теперь с тобой делать? – ядовито поинтересовался полковник. – В исправительную колонию отправить?
– Он там не выживет… сеньор Эсперанса… – осипшим голосом произнес падре. – Он же немой… заклюют…
Полковник поморщился; он и сам знал, что это правда.
– Тогда, может, просто вышвырнуть прочь?
– Вы не можете, папа, – всхлипнула Тереса. – Себастьян на моем попечении…
– А мне плевать, на чьем он попечении! – разъярился старик. – Я только вижу, что за то время, пока он толокся у нас на террасе, он совершенно разучился отличать свое от хозяйского!
Падре Теодоро и Тереса опустили головы. Оба понимали, что, усомнись они в том, что сын садовника – вор, это означало бы, что они обвиняют маленького Пабло Эсперанса во лжи. Для падре это было немыслимо в принципе, а сеньора Тереса на конфликт с отцом пошла бы только в одном‑единственном случае – если бы чувствовала глубоко правой саму себя. А вот этой‑то внутренней правоты у нее как раз и не было.
– Что ж, – прихрамывая, прошелся вдоль конюшни старый полковник, – я знаю, что я сделаю…
Падре Теодоро и сеньора Тереса насторожились.
– Раз уж у него так много времени, что хватает не только на сад, но и на так называемое искусство, я дам ему еще одно занятие.
– Какое? – мгновенно осипшим голосом поинтересовалась Тереса.
– Он еще ребенок… – явно тревожась, напомнил падре Теодоро, – и ваше задание не должно быть чересчур суровым…
– Как раз по его обязанностям, – ядовито скривился полковник.

***

Тем же вечером Себастьяна подвели к краю огромного сада и показали на спускающуюся к реке выжженную солнцем равнину.
– Каждый день три ямы для посадки олив, – мстительно улыбаясь, распорядился полковник и, видя, что его не понимают, выставил перед собой три пальца. – Вот столько. Понял?
Себастьян кивнул.
– Каждая яма – твой рост в глубину, и чтобы ровно, как по линеечке! Завтра тебе все разметят. Когда все закончишь – прощу.

***

С этой минуты вся жизнь Себастьяна снова изменилась. Как и сказал полковник, на следующий день на равнину пришли два батрака и, исполняя приказание сеньора Эсперанса, весь день бегали по огромному полю, отмеряя равные промежутки и колышками отмечая места для посадки. Но дожидаться, когда они завершат разметку, Себастьян не мог. Уже этим вечером он обязан был, не в ущерб уходу за господским садом, выкопать три глубокие ямы.
Он принялся копать, но уже через полметра в плотном суглинке стали попадаться камни, а когда к обеду он встал в яме по грудь, камней было больше, чем глины. И хотя Себастьян был вполне привычен к тяжелому труду, он едва успел выкопать до заката одну‑единственную яму.
Он был в отчаянии. Конец света мог наступить в любую минуту; райский сад был совершенно не готов, а такими темпами он мог застрять здесь на год, а то и больше.
Но Себастьян не сдавался. Он вернулся к террасе, кинул в специально поставленную полковником корзинку один камешек – по числу выкопанных ям, пошатываясь, прошел домой, достал шкатулку и вытащил одну из двух последних оставшихся от отца купюр по сто песет. Ему нужен был хороший инструмент. И на следующее утро, с трудом поднявшись еще до рассвета, он, как мог быстро, полил клумбы и апельсиновые деревья и с новой, купленной у дорожных строителей киркой, на подгибающихся ногах, побежал исполнять назначенное полковником задание. Время теперь обрело особый смысл.

***

В новый режим он входил всю осень. И первые три недели Себастьяну казалось, что он не выдержит, – так яростно и нещадно палило солнце, раскалывалась поясница и болели мышцы ног, рук и спины. А задолженность по ямам все накапливалась.
К счастью, в конце сентября прошло несколько коротких дождей, солнце стало терять свою силу, а Себастьян начал втягиваться и усваивать специфические тонкости. И однажды наступил день, когда он сумел выкопать четыре ямы, и счет пошел в обратную сторону. В октябре он копал по четыре с половиной ямы в день, в ноябре – пять, а в декабре, когда пошли дожди, а земля набухла и стала мягче, довел число ям до стабильных шести.
Разумеется, ему помогали. Конюх Фернандо принес ему старую теплую куртку и лом, чтобы поддевать и выворачивать из земли особо крупные камни, а Кармен и Хуанита стали отдавать Себастьяну почти все мясо, какое только оставалось от господского стола. Смилостивился и господь. По мере спуска в долину камни стали встречаться намного реже, а земля стала еще мягче. И уже в январе, когда внезапно выпал снег, окрепший садовник с легкостью копал по семь ям в день, и у него еще оставались силы, чтобы обойти свой оставленный без присмотра сад.
Работы здесь по зимнему времени было немного, но он уже мечтал о том времени, когда вернется и довершит начатое, и после недолгого размышления Себастьян принял новое решение.
Чтобы не тратить времени на бесконечные переходы домой и обратно, он выкопал под глинистым обрывом у реки землянку. Перетащил туда соломенный отцовский матрас и подаренное Хуанитой настоящее ватное одеяло и соорудил дощатую лежанку и очаг. И с этого дня копал уже по восемь ям ежедневно.
Он научился прислушиваться к своему телу и перешел на двухразовый, а затем трехразовый, но очень короткий сон. Он стал забирать с кухни объедки не два, а один раз в сутки, и, хотя работать по ночам было сложнее, а еда порой слегка подкисала, он выиграл столько времени, что наступил день, когда он выкопал целых девять ям.
И тогда к нему стала приходить покойная сеньора Долорес.
Она могла прийти когда угодно, даже в минуты короткого отдыха, когда он, мокрый от снега и дождя и до колен покрытый вязкой, липкой и холодной глиной, ненадолго замирал, упершись лбом в деревянный черенок лопаты. А уж когда он заползал в землянку и, надрываясь от постоянного простудного кашля, проваливался в сон, сеньора Долорес царствовала безраздельно.
Она приходила такой, какой он видел ее в последний день, – в белом нижнем белье без кружев, с растрепанными волосами и обрывками черных шелковых сплетенных из платья косичек на запястьях. Что‑то говорила, что‑то показывала, и хотя он не сумел бы выразить словами то, что узнавал от нее, с каждым новым днем мир вокруг него становился понятнее и проще.
Себастьян вдруг понял, что человек возрождается к новой духовной жизни лишь после того, как попадет в могилу и утратит прежнюю плоть, – точно так же, как семечко прорастает новым побегом лишь после того, как набухнет, а затем бесследно растает в теплой и влажной весенней земле. Таким же семечком чувствовал себя и Себастьян. Только так, благодаря долгой мокрой и холодной зиме, он и может накопить соки, чтобы весной выбросить побег и зацвести. И никто его уже не остановит.

***

Этой зимой падре Теодоро стало окончательно ясно, что сатанинские силы в Испании уже не остановит никто. Реформы прокатились по католической стране, как дорожный каток.
Едва с помощью божией падре удалось к началу декабря 1931 года завершить восстановление храма, как 9‑го числа грянула новая беда. Кортесы приняли конституцию страны, и по ней выходило, что католическая церковь отныне не имеет прав ни на что.
Нет, не на всех конституция легла похоронным камнем; в ней смело гарантировались основные права и свободы и равенство граждан перед законом, но что касалось традиционного положения церкви, то здесь дьявол поработал от души. Новые власти отделили католическую церковь от государства, запретили орден иезуитов и предоставили свободу всем культам без разбора, уравняв испанскую Церковь Христову и с мусульманами, и с протестантами, и даже с язычниками.
Хуже того, новоявленные богоборцы, явно не понимая, на что они обрекают свои бессмертные души, громогласно, на весь христианский мир объявили об экспроприации церковных земель и о запрете для церкви приобретать имущество и даже вести простейшие торговые операции.
Но и это было еще не все. Падре Теодоро затруднялся сказать, чем они там в кортесах думали, но по конституции выходило так, что отныне церковь не имеет права заниматься даже образованием! В данном конкретном городе с единственной католической школой на всех это означало, что дети должны просто остаться без образования.
Понятно, что все здоровые католические силы это лишь сплотило, и даже обещанное социалистами перераспределение земель не могло замазать истинного лица новой власти. Нет, конечно же, она пыталась выглядеть прилично и даже уволила генерала Санхурхо, расстрелявшего мирную демонстрацию в Арнедо из артиллерийских орудий, но каждый новый день все больше и больше испанцев искренне просили господа о падении богопротивного режима и восстановлении в Испании благочестия и порядка. Но бог словно отвернулся от испанцев, и, как ни горестно было это осознавать, падре Теодоро чувствовал в этом и свою вину и мог сказать только одно: «Меа culpa» – «Мой грех».
Да, после этого жуткого происшествия с красками их с Тересой встречи в парке прекратились, но падре Теодоро и сам понимал: сути происходящего между ними это не меняет. Он любил ее, любил страстно, нежно, всем своим, увы, все еще мужским существом и сам же понимал, что ничем – ни ежесуточной службой в новом храме, ни трудами в католической школе – этот грех перед господом не загладить и связь надо рвать. А вот порвать отношения с Тересой сил‑то как раз и не хватало. Едва падре Теодоро увидел Тересу на открытии нового храма, он с ужасом осознал, что не в состоянии отвести от нее глаз.
Он вытерпел месяц, а после Рождества Христова, как бы только для того, чтобы навестить сына садовника, снова появился в доме Эсперанса. Тереса вышла к нему, спустилась по ступенькам, заглянула в глаза, и внутри у падре все оборвалось.
– Пойдемте, святой отец, – скромно опустила глаза Тереса, – я покажу вам, где он работает.
Они взялись за руки, и с замирающими сердцами двинулись через парк, и вскоре вышли на огромную, раскисшую от вечного зимнего дождя равнину.
Далеко впереди, насколько хватало глаз, на оранжевой от выброшенной наверх мокрой глины равнине тянулись идеально ровные ряды круглых ям. А там, у самой реки, еле виднелась маленькая фигурка юного ни в чем не повинного садовника.
– Боже, какой ужас… – тихо произнес падре Теодоро. – Я немедленно иду к полковнику.
– Я уже была, – вытерла Тереса набежавшую слезу. – Но вы же знаете папу. Если он сказал, значит, все.

***

В конце марта Себастьян работу закончил, и поначалу старый полковник, уже с октября не заглядывавший в корзину и на все мольбы о снисхождении лишь раздраженно фыркавший, ему не поверил. Не видевший проворовавшегося сироту с осени, он даже не сразу понял, кто этот немой, оборванный, грязный парень и зачем он стоит у лестницы на террасу. Но потом пригляделся и вздрогнул.
– Что тебе?
Себастьян показал рукой в сторону невидимого отсюда изрытого ямами огромного поля и развел руками.
– Что, не справляешься? Пощады запросил?.. – язвительно улыбнулся сеньор Эсперанса.
– Ус‑со, – с натугой процедил сквозь губы Себастьян.
– Все? – полковник был озадачен. – Что значит все? Сколько уже вырыл?
Себастьян вразвалку побежал за корзиной, принес и протянул полковнику. Тот осторожно заглянул внутрь, и его брови недоуменно поползли вверх.
– Ты хочешь сказать, что столько уже сделал?
Себастьян кивнул.
Полковник сжал губы и сурово покачал головой.
– Ладно. Хочешь, чтобы я тебя не только красть, но и врать отучил? Так я отучу!
Шаркая по полу и подволакивая ногу, он побрел в дом за плащом, и Себастьян с болью осознал, как сильно сдал за эту зиму его господин. Он дождался возвращения сеньора Эсперанса, повел его хорошо протоптанной тропой через сад и вскоре показал рукой на внезапно открывшееся пространство.
Полковник Эсперанса замер. Более всего некогда гладкая равнина напоминала район боевых действий. И если бы не идеальная симметричность идущих до самого горизонта рядов, можно было бы подумать, что здесь окапывался пехотный корпус.
– Бог мой!
Себастьян впился глазами в меняющееся лицо полковника. Он видел все: суровую непреклонность, удивление, короткий испуг, смятение, стыд, страх того, что эти смятение и стыд станут заметны, еле заметный отблеск невольного восхищения, мгновенно вспыхнувшее недоверие, и вдруг подумал, что лучше всего на могиле сеньора Эсперанса смотрелось бы какое‑нибудь благородное дерево, к примеру, лавр или дуб, в обрамлении каких‑нибудь нежных и капризных цветов. Пожалуй, он сумел бы подобрать для могилы полковника нужную цветовую гамму…
– Ну, что ж… – прокашлявшись и снова обретя прежний неприступный вид, проговорил сеньор Эсперанса. – Значит, завтра же и начнем.

***

Вскоре началось непонятное. Уже дня через три из окрестных деревень, из Сарагосы, отовсюду в новую часть сада начали завозить павшую скотину, большей частью овец. Насквозь провонявшие дерьмом и дохлятиной мужики на таких же невыносимо провонявших телегах привозили и привозили свой странный товар и сами скидывали его в подготовленные ямы. Себастьян попытался выяснить зачем, и в конце концов один из мужиков снизошел до общения на пальцах и рассказал, что так делают немцы и, как говорят, после этого деревья поднимаются мощно и дружно.
Себастьян задумался. В этом была своя логика. Правда, он тут же начал размышлять о дальнейшей судьбе овечьих душ, но вспомнил, что бог агнцев любит, и подумал, что, пожалуй, в раю они лишними не станут.
Затем поверх дохлых животных начали насыпать привезенную из низовьев реки хорошую черную землю, но из‑за дороговизны транспортировки сыпали ее в ямы понемногу. А потом повезли саженцы.
Это было обычное оливковое дерево, и когда Себастьян впервые увидел, чем собирается засадить огромное поле старый сеньор Эсперанса, он испытал глубокое разочарование. И только непререкаемость господской воли заставила его смириться и принять все, как есть. А кроме того, поскольку посадкой занимались батраки, его функции свелись к периодическому наблюдению, и Себастьян впервые за всю зиму сумел вернуться в свой сад.
Лишь теперь он по‑настоящему осознал, какая титаническая работа ему предстоит. Сад был неплохо расположен, а летняя чистка сформировала ему новую структуру, но, господи, – как же он нуждался в человеческой заботе и внимании! И тогда Себастьян отправился к сеньору Эсперанса, долго объяснял ему, зачем он просит денег, выпросил несколько сотен песет и с первой же подводой отправился в Сарагосу. Теперь ему были нужны семена цветов – очень много семян.

***

В конце марта грянул гром. Собственно, это обязательно должно было произойти – раньше или позже, и все равно закрытие католической школы, единственной в городе, стало большой неожиданностью.
Пожалуй, до самого этого момента кое‑кто еще мог питать иллюзии о временном характере реформистской лихорадки новой власти, но теперь она словно сказала: «Хватит! Больше я в бирюльки не играю».
У дверей школы собралась огромная толпа: мясники и бакалейщики, двое портных, почти весь состав механической мастерской и даже сеньоры Лусия и Тереса Эсперанса. И всех интересовало одно: где теперь учиться детям? Но специально прибывший из Сарагосы и стоящий теперь у дверей школы маленький невзрачный чиновник твердил только одно: «Ничем помочь не могу, есть конституция страны, есть решение кортесов, есть распоряжение правительства, наконец… Вы сами за это голосовали».
Родители мгновенно выбрали комитет и начали составлять петицию для передачи оной алькальду, но потом плюнули на условности и прошли в муниципалитет все до единого. Но и алькальд ничем помогать не собирался.
– Послушайте, – только и сказал он. – У меня у самого в эту школу внучка ходила. Но закон есть закон, и церковь от государства должна быть отделена. И вообще, стыдитесь, мы же европейская страна!
Люди возмущались, пробовали уговорить священников возобновить обучение где‑нибудь в другом, не таком заметном месте, но колесо истории к тому времени уже окончательно повернулось, монахи нарушать конституцию откровенно боялись, и с этой минуты Пабло и маленькая Долорес более в школу не ходили.
Впрочем, старый полковник оказался на высоте. Не прошло и трех дней, как его внука и внучку уже обучали специально приехавшие из Сарагосы и устроенные на житье прямо в усадьбе семьи Эсперанса четыре учителя – музыки, арифметики, истории и географии.
Себастьяну это оказалось только на руку. Ему более не нужно было дожидаться возвращения детей Эсперанса из школы, чтобы наблюдать за ними. Впервые за много‑много дней вся семья сутки напролет находилась под одной крышей.
Это оказалось невероятно удобно. С утра Себастьян поливал клумбы и наблюдал за восседающим за окном кабинета сеньором Эсперанса. Затем Себастьян подстригал аллею и смотрел, как сеньора Лусия переговаривается с сеньорой Тересой. Он сооружал дренажные канавки для английского газона и смотрел, как сеньор учитель обучает Пабло и прекрасную Долорес игре на фортепиано. Жизнь всей семьи была перед ним как на ладони, позволяя наблюдать за ней сколько угодно.
И постепенно Себастьян все лучше и лучше понимал, что внутреннюю сущность сеньоры Тересы могли бы передать нежные и задумчивые ирисы у студеного ручья, а натуру сеньоры Лусии – яростно оранжевые маргаритки в самой середине залитой солнцем широкой поляны. Конечно, это были самые грубые, самые общие прикидки. К ирисам наверняка могли добавиться фиалки и лещина, а к маргариткам – апельсиновые деревья или даже акации, но общая цветовая гамма будущего райского сада уже начала вырисовываться и каждый божий день пополнялась новыми, свежими впечатлениями.
Наверное, поэтому так, как этим летом, Себастьян не работал, даже когда копал ямы. Он забыл, что такое спать всю ночь, загорел до черноты и даже приспособился с толком использовать самое жаркое послеобеденное время, когда весь город словно вымирал. И уже в июле первые результаты адского труда начали проявляться.
Теперь в саду благоухали восемнадцать маленьких и больших плотно засеянных низкорослыми разноцветными цветами и травами мавританских лужаек. Вдоль тщательно расчищенного русла ручья протянулись две ровные, выложенные плитняком и обрамленные лавром и лещиной площадки. А справа и слева от бесчисленных, замысловато извивающихся в блаженной тени рослых деревьев тропинок появилось полторы‑две сотни новых клумб, которые и клумбамито, пожалуй, было невозможно назвать.
В их краях никогда не бывало ничего подобного, но Себастьяна это нисколько не смущало. Еще прошлым летом он проложил новые тропы в самых темных, самых заросших и неуютных местах старого сада. А минувшей весной он смело вырубил десятки и десятки отдельных деревьев по обе стороны этих троп и позволил цветам занять каждое освещенное солнцем пятно.
Когда сеньора Тереса впервые увидела, как яростно и страстно полыхают в почти полной темноте густой пробковой рощи оранжевые огни маргариток, она была настолько потрясена, что минут на десять лишилась дара речи.
Себастьян наблюдал. Он видел все, каждое движение ее души – первую оторопь, мгновенно хлынувший в горло восторг, слезы непереносимого умиления, удивление и кратковременный, но сильный испуг, и сам же констатировал: не то. Да, это было неплохо, но будет ли сеньора Тереса испытывать то же самое после смерти? Тем более вечно…
Он повел ее к ручью, и вот здесь все уже пошло как надо. Едва сеньора Тереса глянула на обрамленное ивой и лещиной зеркало тихо воркующего ручья, на печальные голубые ирисы, стыдливо выглядывающие из‑за темно‑зеленых, густо покрытых мхом камней, как ноги ее подкосились, а на глазах появились крупные, с горошину, слезы.
Себастьян впился глазами в ее лицо. Он уже видел: справа, там, куда ее взгляд упал в первую очередь, надо побольше света, слева, там, где она на мгновение подняла брови, можно попробовать добавить цветов, а сама площадка, на которую она обратила внимание в последнюю очередь, хороша – можно все оставлять как есть.
Часа через два переполненная невыразимыми чувствами сеньора Тереса отправила в сад сеньору Лусию. Еще через три, уже к вечеру, новую планировку согласился осмотреть полковник. И каждый раз Себастьян неотступно следовал рядом, отмечая каждое невольное поджатое губ и стараясь понять, чем вызван каждый прищур глаз.
Он видел, что все они поражены, но он знал своих господ гораздо лучше, чем они знали самих себя, и потому уже ночью начал очередную и не самую последнюю реконструкцию огромного сада. То, что он прочитал в их глазах, ясно говорило о корысти и гордыне, о чувстве удовлетворения тем, что есть чем похвастать перед гостями, но лишь немногое вызвало у его господ действительно глубокие чувства, те, которые способны заставить человека обратиться внутрь себя и замереть – на века.

***

Как он и предполагал, в дом Эсперанса зачастили посетители, и за первую неделю августа в саду побывала вся городская верхушка. И время от времени юного садовника даже представляли восхищенным гостям. Но сам Себастьян не любил эти визиты. Господа Эсперанса сразу же становились манерными и неприступными, а все те слабые движения души, которые как раз и определяли их человеческую суть, мгновенно загоняли внутрь, причем достаточно глубоко. А только эти настоящие чувства и могли по‑настоящему помочь Себастьяну.
А потом случилась беда.

***

Когда это произошло, сеньор Хуан Диего Эсперанса в очередной раз пригласил гостей. Пришла все та же компания: алькальд, прокурор со своим юным смазливым помощником, начальник полиции лейтенант Санчес и лейтенант Диего Дельгадо. Должен был прийти и судья, но, как полковнику сообщили по телефону, в последний момент судья плохо себя почувствовал.
Полковник не обижался; он знал этого старого пройдоху: если когда судья и болел, так исключительно по известным ему одному политическим соображениям. Но почему эта старая лиса вдруг решила в очередной раз прикинуться мертвой, было неясно – единственной политической неприятностью, происшедшей в последнее время, можно было считать провалившийся монархический мятеж генерала Санхурхо.
Восстание было широко разрекламировано генеральскими прокламациями и получило заслуженный успех в Севилье, но старый полковник заранее предрек генералу шумное и скандальное поражение. Он знал: чтобы взять Испанию, надо взять Мадрид, а для этого у Санхурхо нет ни таланта, ни средств. Так что, когда восстание в Мадриде было провалено, а генералу пришлось в спешном порядке бежать в Португалию, полковник Эсперанса даже не расстроился.
Пожалуй, в нынешней ситуации любой монархический мятеж был обречен на поражение, хотя именно в единой сильной власти Испания и нуждалась более всего. Об этом и шел неспешный разговор за сплетенным из ивовых прутьев столиком на самой большой, выложенной песчаником живописной площадке у ручья.
– Вы, Мигель, еще не избавились от иллюзий, – потягивая красное вино, корил прокурор начальника полиции. – Если вы думаете, что, приняв конституцию, Испания вмиг стала какой‑то другой страной, то вы глубоко заблуждаетесь… Нам не конституция, нам плетка нужна.
– У нас нет иного выхода, – стоял на своем лейтенант. – Только демократия сделает нас частью остального мира.
Прокурор недобро улыбнулся:
– А зачем нам становиться частью? Когда‑то Испания владела всем. Нам нужен сильный лидер, и, кстати, немцы это уже поняли…
– Согласен! – горячо поддержал прокурора лейтенант Дельгадо. – Иначе нам даже с колониями не справиться! А эта ваша республика на руку только сепаратистам!
Мигель досадливо цокнул языком. Он и сам порой подпадал под обаяние идеи сильной и единой власти; он даже допускал, что для некоторых стран сильный лидер – единственный выход. И беда была лишь в том, что в Испании сторонники идеи сильной власти знают лишь один способ подняться: подмять под себя всех остальных.
– Мало того, что они армию сократили, жалованье офицерам понизили, так теперь и страну разва… – Лейтенант Дельгадо вдруг оборвал фразу на полуслове. – Ого! А это еще кто?!
Мигель проследил направление его взгляда и невольно поднялся. Прямо к ним шли четверо – жандармский офицер и трое сопровождавших его солдат.
– Черт! – охнул до этих пор вежливо молчавший полковник и тоже встал. – Господа! Что вы здесь потеряли?
– Сеньор Хуан Диего Эсперанса? – подошел офицер.
– Естественно… – растерянно проронил полковник.
– Капитан Торес, – щелкнул каблуками офицер. – Я имею распоряжение военной прокуратуры о проведении обыска на принадлежащей вам территории.
– Это еще зачем? – сдвинул брови старик. – Вы, наверное, ошиблись. В моем доме никогда не было военных преступников!
Офицер прищурился:
– Капитан Гарсиа Эсперанса – ваш сын?
Полковник побледнел.
– Так точно.
– Капитан Гарсиа Эсперанса взят под арест вместе с генералом Санхурхо при попытке пересечения государственной границы Испанской Республики, – отчеканил офицер.
Полковник схватился за сердце и медленно осел на плетеный стул.

***

Наряд жандармов перевернул вверх дном всю усадьбу. В поисках уличающих сына полковника документов они проверили все бумаги, какие только были в доме, с явным сомнением осмотрели принадлежащую полковнику Эсперанса коллекцию африканского холодного оружия, изъяли две новенькие винтовки, чуть не реквизировали старинное кремневое охотничье ружье и в конце концов объявили, что на имущество семьи Эсперанса будет наложен арест вплоть до специального распоряжения военного суда.
– Вы не имеете права, – прохрипел старик. – Здесь ничего не принадлежит Гарсиа. Здесь все мое…
– Можете жаловаться, – холодно отреагировал жандармский офицер. – А пока ваши угодья поступают во временное распоряжение земельного комитета, а дом…
– Убью… – прохрипел полковник и двинулся на офицера. – Убью… щенок… мразь…
Прокурор и лейтенант повисли на его плечах, а Мигель взял офицера под локоть и решительно повел прочь.
– Насколько это серьезно, капитан? – поинтересовался он. – Сеньор Эсперанса очень влиятельная фигура…
– Это очень серьезно, лейтенант! – нервно отреагировал жандарм. – И уберите свою руку!
Мигель отпустил офицера, и тот, передернув плечами, пошел к замершим у дверей подчиненным, но вдруг обернулся.
– А полковнику своему скажите, чтоб вел себя поприличнее. Не старые времена!

***

Через два часа прибыл чиновник из земельного комитета. Что именно он хотел от полковника, осталось тайной, поскольку уже через минуту официальное лицо вышвырнули из дома, и вслед ему понеслись такие жуткие угрозы, что бедолага счел за лучшее удалиться. Но дело было сделано. После этого визита полковник впал в такую ярость, что у него отказали ноги. И тогда он приказал немедленно созвать всех слуг и батраков, какие только были в доме, и осипшим дрожащим голосом распорядился уничтожить все, на что только может претендовать земельный комитет.
Переминающиеся с ноги на ногу батраки стали расспрашивать, что именно сеньор имеет в виду, и стоявший впереди всех Себастьян замер: сеньор Эсперанса показывал пальцем в сторону его сада!
– Все… – хрипел он. – Под корень… Арендаторов сжечь… Маслобойни сжечь… Все сжечь… Ничего… чтобы… не осталось…
Стоявшая за спиной отца сеньора Тереса сделала знак, и батраки медленно попятились к выходу.
– Все… сжечь… – доносилось им вслед. – Все…
Себастьян в ужасе закрыл лицо руками, но сеньора Тереса начала говорить, и он исполнился надеждой.
– Идите по домам, – тихо произнесла сеньора. – Я полагаю, завтра он одумается.
– А если не одумается? – резонно возразили из толпы. – Где мы работать будем, если сеньор Эсперанса все сожжет?
– Это уже моя забота. Идите по домам, а завтра посмотрим.

***

С этой минуты Себастьян словно превратился в сжатую до упора стальную пружину. Он видел визит военных и уже понимал, что происходит что‑то страшное. Видел он и то, как сеньора Тереса надеется на отмену дикого бессмысленного распоряжения. Но Себастьян сильно сомневался, что ей удастся уговорить отца. В таком состоянии, как сегодня, старик своих решений никогда не менял.
Сеньора Тереса ушла в дом, и Себастьян, дождавшись, когда батраки покинут усадьбу, подошел к открытому окну и прижался к стене.
Он слышал все: долгие терпеливые уговоры сеньоры Тересы, сдавленное шипение старика, словно в отместку за все, что с ним происходит, внезапно припомнившего дочери и ее разрыв с мужем, и фактически оставшуюся без отца Долорес, и странные отношения с падре Теодоро. Затем снова были слезы и снова – уговоры не принимать скоропалительных решений, заверения, что с Гарсиа произошла какая‑то ошибка и скоро все прояснится, и снова слезы… Но старик не собирался отступать. Он настолько разошелся, что даже потерял дар речи, и бедной перепуганной сеньоре Тересе пришлось бежать к телефону, чтобы вызвать врача.
Никогда еще Себастьян не испытывал такого ужаса. Сам того не понимая, старый полковник собирался лишить себя и всю свою родню самого главного, что только может быть на свете, – надежды на воскресение и вечную жизнь в Эдеме.
Он знал, что завтра батраки придут снова, и вот тогда разъяренный тем, что приказание осталось неисполненным, старик лично и наверняка с садистским удовольствием проследит, как исчезает в зареве огня и стуке топоров то, что всегда принадлежало только ему. А потом он умрет и проснется уже в аду, как отец…
При мысли об отце Себастьян поежился и сразу решил, что этого допустить нельзя, а значит, надо еще раз попытаться все объяснить. Себастьян понимал, что главной причиной провала сеньоры Тересы было то, что она не знала, что сказать своему отцу. Он почему‑то был уверен, что, если бы такой умный человек, как падре Теодоро, объяснил полковнику про грех и все такое, тот мог бы и одуматься.
Но падре Теодоро рядом не было.
Себастьян стал мучительно думать, как бы донести до полковника ту простую мысль, что будущий райский сад уничтожать нельзя, как вдруг вспомнил про ту самую господскую Библию!
По его спине прошел холодок. Это был вполне реальный шанс.
Он метнулся к флигелю, встал у двери, воровато огляделся по сторонам и, приоткрыв дверь, стремительно шмыгнул внутрь. Бросился к полкам и мгновенно нашел то, что искал. Схватил толстенный том и, убедившись, что никто на него не смотрит, вернулся к открытому окну сеньора Эсперанса. Аккуратно положил Библию на дорожку, снова огляделся по сторонам, ухватился за подоконник, осторожно подтянулся на руках и заглянул в комнату.
Полковник сидел в своем кресле‑качалке, бешено вращал белыми глазами на иссиня‑багровом лице и беззвучно шевелил ртом – точь‑в‑точь как рыба на берегу. Сеньоры Тересы рядом не было.
Себастьян спрыгнул на дорожку, поднял и положил Библию на окно, а затем рывком забросил свое тело внутрь и, стараясь не топать ногами, подошел к полковнику и встал напротив.
– Ы‑ы‑ы… – как можно сильнее ощерив зубы, старательно улыбнулся он своему господину.
Недвижимо сидящий в кресле‑качалке багровый от напряжения полковник остановил бешеное вращение глаз и недоуменно уставился на своего садовника.
– О‑от… – протянул Себастьян толстенную Библию, положил ее сеньору Эсперанса на колени и после недолгих поисков открыл на той самой странице, где был изображен тот самый райский цветок, что привозил божий гость.
– О‑от! – решительно ткнул он пальцем в орхидею, а затем показал в окно и, прикрыв глаза, сокрушенно закачал головой и зацокал языком. – Из‑зя‑а‑а! П‑уохо!
Слова «нельзя» и «плохо» получились у него так здорово, что Себастьян чуть не подпрыгнул от радости; теперь господин наверняка все поймет! Но побагровевший от злости и натуги полковник лишь продолжал бессмысленно открывать и закрывать рот.
Себастьян поднял тяжеленную книгу и поднес ее к самым глазам полковника.
– О‑от! Ц‑ы‑ы‑ток! – невероятным напряжением воли произнес он.
Неожиданно поглупевший полковник захрипел и пустил на мундир вязкую желтую слюну, и Себастьян вдруг подумал, что старику ведь осталось совсем немного – только один шаг…
Он всегда знал, что старый сеньор, ввиду его особого положения, наверняка состоит в числе праведников, и теперь вдруг подумал, что если помочь ему отправиться в Эдем чуть раньше срока… до того, как он успеет натворить всяких глупостей…
В этом что‑то было.
Себастьян сел возле кресла и принялся думать. Он отдавал себе отчет в том, что, если полковник обременит свою бессмертную душу покушением на божий райский сад, то не видать ему рая, как своих ушей. Но он вовсе не был уверен, что бог не обидится на Себастьяна за то, что он хочет сделать чужую работу, ведь сеять новые и выдергивать старые высохшие души – все‑таки божья забота, а не Себастьяна…
Полковник тяжело захрапел, и Себастьян вскочил и заглянул хозяину в глаза – они уже закатывались. Садовник заинтересованно хмыкнул и приблизился почти вплотную – он еще никогда не видел вблизи, как умирают люди, а от отца только и осталось воспоминаний, что судорожно дергающиеся ноги.
Полковник совсем закрыл глаза, но дыхание его пока не прекращалось. Себастьян наклонился еще ближе и аккуратно заткнул сеньору одну ноздрю пальнем.
Хитрый полковник продолжал дышать второй.
Себастьян секунду подумал и заткнул ему обе ноздри.
Полковник приоткрыл рот. Старое изможденное тело не желало умирать.
Себастьян опечалился. Больше всего на свете он боялся, что старый полковник снова выкарабкается и все‑таки доведет задуманное до конца. Он вспомнил, как в середине января, стоя по колено в жидкой ледяной глине, выбрасывал из ямы куски известняка, как прорубал в старом саду новые тропы, как часами наблюдал за господской семьей и как все они потом, то поочередно, а то и все вместе, хвалили его и даже давали денег, и ему стало невыносимо жаль и себя, и своего труда. Но главное, он понимал, что уже не имеет права отступать и свою часть работы по созданию райского сада обязан выполнить, невзирая ни на что.
И тогда он обхватил закованное в стоячий воротничок полковничьего мундира желтое морщинистое горло руками и аккуратно, но сильно сдавил. Полковник имел право на райское блаженство, а потому просто обязан был попасть в Эдем.
Не понимающий своей пользы полковник дернулся еще раз и еще, и ноги его внезапно заходили ходуном, а руки схватили садовника за кисти, но разжать эти крепкие, как дерево, клешни, выкопавшие без малого тысячу полутораметровой глубины ям, ему было не под силу. А Себастьян плакал, но не отпускал. И тогда полковник еще раз дернулся, широко открыл глаза и затих.

***

Весть о том, что старый полковник Эсперанса умер, застигла Мигеля уже поздно вечером, когда он собирался домой.
– Только, ради всего святого, Санчес, – с некоторым содроганием произнес позвонивший начальнику полиции алькальд, – не надо из этого ничего раздувать. У старика обычный удар. Врач уже был.
«Ну, вот ты и добился своего, Сесил Эсперанса…» – подумал Мигель, но вслух сказал совершенно другое:
– Я понял. А кто обнаружил тело?
– Тереса. Она мне и позвонила.
Мигель поблагодарил алькальда, но заверять его в том, что ничего затевать и раздувать не будет, не торопился. Нет, начальник полиции вовсе не нарывался на скандал, просто он знал: пожелай дочь полковника подать жалобу на действия жандармов, возможно, приведшие к смерти отца, и он будет вынужден принять эту жалобу и, более того, тщательно расследовать все происшедшее, какими бы неприятностями это ему лично ни грозило. Впрочем, думать об этом сейчас было неуместно; как лицу сугубо официальному Мигелю Санчесу следовало прежде всего принести членам виднейшей семьи города свои соболезнования.
Он вышел во двор, кивком поблагодарил молодого полицейского за отлично протертую «Испано‑суизу» и сел за руль.
«А если я найду эти письма? – прокралось невольное предположение. – Полковника уже нет; и кто мне помешает отдать их на экспертизу?»
Мигель чертыхнулся. Он прекрасно понимал, что в ближайшие дня три, до того самого момента, когда тело уложат в семейный склеп, не сумеет даже пальцем шевельнуть, – традиции здесь уважали.

***

Когда он приехал в усадьбу, врач был еще здесь и хлопотал вокруг бледной сеньоры Тересы. Лусия держалась намного лучше. Мигель наклонил голову, стараясь не торопиться, произнес подобающие слова и прошел к покойнику.
Полковник королевской армии, ветеран двух войн и кавалер доброго десятка орденов, сеньор Хуан Диего Эсперанса так и сидел в своем кресле‑качалке с пледом до горла и толстой книгой на коленях. Мигель подошел и оторопел. Со страницы книги прямо на него смотрела та самая орхидея, что была сломана над телом поверженного, но не убитого сеньора Ансельмо Эсперанса.
– Дьявол!
– Не чертыхайтесь, Мигель, – укоризненно произнесли сзади. – И не время, и не место.
Он обернулся. Это был стоящий рядом с врачом падре Теодоро. Мигель скользнул по нему равнодушным взглядом и остановился на враче.
– Вы его осмотрели? – прищурившись, поинтересовался он.
– Разумеется, – наклонил голову сеньор Анхелио. – Обычный удар.
Мигель наклонился поближе к лицу трупа и вдруг заметил на длинных, торчащих из ноздрей пучках седых волос что‑то темное. Он огляделся по сторонам, убедился, что сеньора Тереса за ним не наблюдает, и потрогал.
– Господи! Что вы делаете?
Что бы это ни было, оно оказалось липким. Начальник полиции осторожно поднес палец к носу и понюхал. Пахло чем‑то знакомым, растительным… вроде вишневой смолы. Он подался вперед и присмотрелся к трупу еще внимательнее. Ни на воротнике, ни на мундире длинных черных шелковых нитей не было – ни одной.
Мигель осторожно отодвинул от шеи форменную стоечку воротника и похолодел.
– Подойдите‑ка сюда, сеньор Анхелио, – глухим голосом попросил он.
– Что еще? – встревоженно отозвался скорбно замерший рядом врач.
– Смотрите.
На желтой сморщенной шее полковника виднелся отчетливый, как раз по размерам жесткого воротника, лиловый след.
– Знаете, сеньор Анхелио, – распрямился Мигель. – Я, конечно, не врач, диплома не имею, но это – что угодно, но только не удар.
Рамирес поперхнулся и, совершенно ошарашенный, принялся протирать очки.
– Господи! Простите меня, ради бога! Господи! Как же это я не заметил?

***

Дальше началось самое трудное, но допросить домочадцев было необходимо, и постепенно, шаг за шагом начальник полиции совершенно точно выяснил три вещи. Первая: когда сеньора Тереса выбежала из комнаты, чтобы позвонить врачу, обездвиженный полковник не держал на коленях никакой книги, тем более раскрытой.
Вторая: он не ошибся, и орхидея, изображенная на странице справочника, была той самой, привезенной из далекой Южной Америки сеньором Ансельмо и сломанной неизвестным убийцей над недвижным телом последнего.
И, наконец, третья: сам справочник, а точнее, второй том двухтомного академического справочника по тропическим растениям был взят в том самом флигеле, в котором произошло покушение на сеньора Ансельмо.
– Позовите прислугу, – потребовал Мигель. – Вообще всех, кто был в доме.
– Так не было почти никого, – растерянно развела руками сеньора Тереса. – Только Кармен, Хуанита и конюх Фернандо.
– А остальные?
– Я их всех по домам отпустила.
– Всех?! – изумился Мигель.
– Ну… кроме кухарок и конюха, всех.
Начальник полиции задумался. Он не думал, что здесь обошлось без прислуги. И то, что круг подозреваемых сокращен до трех человек, было совсем неплохо. Хотя… если заказчик убийства – Сесил Эсперанса, он вполне мог объяснить, где что расположено и какому‑нибудь совершенно постороннему малому.
– Когда думаете сообщать брату? – поинтересовался он у Тересы.
– Сесилу?
– Разумеется, – кивнул Мигель. – Гарсиа, как я понял, сейчас ведь в тюрьме?
По щекам Тересы покатились две крупных слезы.
– Сесилу я уже позвонила. Он сказал, что завтра приедет.
«Ну, вот и поговорим… – подумал Мигель. – Господи! Наконец‑то!»

***

После того, что он сделал, Себастьян ушел на самый край сада, туда, где стройными, идеально ровными рядами уходили к самому горизонту посаженные по приказу полковника молодые оливковые деревья, и без сил упал на землю. Он понимал, что поступил дурно. Да, так было надо, и без этого весь божий замысел насчет Эдема просто не состоялся бы. И все равно… ему было очень тяжело.
Лишь после того, как жаркое августовское солнце укатилось за гору Хоробадо, он поднялся и побрел обратно, но вдруг возле господского дома его пронзило жуткое озарение.
Себастьян замер. До него лишь теперь дошло, что сеньора Эсперанса наверняка похоронят в том самом темном, сумрачном склепе, из которого он с таким трудом вызволил сеньору Долорес Эсперанса, и сад снова утратит одного из главных и даже самого главного из своих господ!
Он растерянно моргнул и, не теряя ни секунды, помчался к дому семьи Эсперанса. Продрался сквозь заросли вишни и подкрался к террасе.
В доме было достаточно шумно. Сначала на террасу вышел алькальд, затем офицер с красивыми золотистыми пуговицами, затем полицейский… Они говорили вполголоса, но достаточно напряженно, и все время повторяли непонятные слова: «экспертиза», «скандал», «коллизия»…
Себастьян подполз еще ближе и затаился. Он вовсе не был уверен, что ему удастся повторить трюк с похищением тела, но выбора не было.

***

Он прождал порядка шести часов.
Сначала из дома ушли официальные лица. Затем поехала куда‑то в город сеньора Лусия, но только к утру, когда на террасу вышла заплаканная и вымотанная, поддерживаемая под локоть падре Теодоро сеньора Тереса, стало ясно, что шанс есть.
Вцепившись в руку падре, сеньора Тереса спустилась по ступенькам в небольшой, специально для нее сооруженный Себастьяном садик и села на маленькую деревянную скамеечку. Падре присел рядом. И как только она склонила красивую голову ему на плечо, Себастьян поднялся с земли и ящерицей скользнул к дому.
Окно было открыто.
Себастьян в мгновение подтянулся и перемахнул через подоконник и тут же увидел, что сеньора полковника здесь нет.
Он скрипнул зубами и стал думать. В этом доме полковник Эсперанса занимал только две комнаты – спальню и кабинет. Обе комнаты располагались на втором этаже, и это резко затрудняло транспортировку тела. Но размышлять было некогда.
Себастьян скользнул на лестницу и помчался на второй этаж. Дернул за дверную ручку спальни – закрыто; кабинета – то же самое. Что‑то подсказывало ему, что так быть не должно. Тело не станут закрывать на ключ!
Себастьян ринулся вниз по лестнице и принялся лихорадочно заглядывать в каждую дверь, а потом наткнулся на столовую и с облегчением вздохнул. Старый полковник был здесь. Себастьян подбежал к черному полированному гробу, ухватил покойника за грудки и одним рывком взвалил его себе на спину. Оглянулся и тихо‑тихо, стараясь не скрипеть половицами, двинулся в коридор. Миновал несколько дверей, спустился еще на несколько ступеней, подошел к черному ходу и толкнул дверь. Она поддалась. Впереди темнели стволы огромного, давно уже поджидавшего своего старого хозяина такого же старого сада.

***

Начальника полиции поднял с постели падре Теодоро собственной персоной.
– Господин лейтенант! – замолотил он в окно маленького одноэтажного дома. – Вставайте, господин лейтенант!
– Господи! Что еще случилось? – вскочил с кровати Мигель. – Кто это? Падре?! Вы?!
– Сеньора Эсперанса похитили! – буквально прорыдал в окно священник.
– Полковника?! – мгновенно проснулся Мигель. – Господи! Опять!
Он кинулся к шкафчику, вытащил мундир, галифе, стремительно оделся, натянул сапоги и выскочил на улицу.
– Вы с экипажем?
– Да, господин лейтенант! – трагически выдохнул падре. – Экипаж за углом.
Мигель побежал вслед за ним и вскочил в экипаж.
– Когда это произошло?
– Вот… буквально десять‑пятнадцать минут назад…
– А позвонить мне сразу вы не могли? – раздраженно начал Мигель и тут же осекся. Привыкший частенько ночевать на службе, он порой забывал, что в его квартире телефона пока еще не установили. – Кого‑нибудь видели?
– Нет, – замотал головой падре. – Никого.
– А кто оставался в доме?
– Только я, сеньора Тереса и дети.
– А сеньора Лусия?
– Она в городе. Боится оставаться с покойником… – горестно добавил падре. – А мы вот вышли… Вернулись, а там никого.
Мигель яростно потер лицо ладонями. У него было очень нехорошее предчувствие, и он страшно боялся ему поверить. Потому что не найти трупа во второй раз… это было бы уже чересчур.
Экипаж вылетел на ведущий через речку гулкий мосток, Мигель умолк и откинулся на спинку сиденья.
Эти Эсперанса отнимали столько же времени, сколько весь остальной город целиком, и в этом было что‑то роковое.
Дело даже не в невозможности ухватить невидимого преступника за руку и даже не в количестве подозреваемых. Дело было в самой этой чертовой семье. Когда‑то, лет десять‑двадцать назад, когда полковник был еще в силе, он зажал город так, что здесь никто и пикнуть не смел, – ни алькальд, ни прокурор, ни начальник полиции… не говоря уже об арендаторах. А теперь оказалось, что семья ухватила кусок не по зубам, и судьба регулярно тыкала все семейство лицом в этот факт. Но страдали от этого все.
Экипаж качнуло, Мигель огляделся по сторонам и соскочил на землю. Солнце еще только собиралось вставать, и вокруг дома Эсперанса было совершенно тихо, как и полагается в это время суток.
Мигель протиснулся в приоткрытую калитку, взбежал по гулкой деревянной лестнице на террасу, промчался по коридору и, сопровождаемый священником, ворвался в столовую.
Естественно, трупа не было. Прекрасно изготовленный и спешно доставленный из Сарагосы черный лакированный гроб стоял на месте; распятие, оплывшие свечи, требник лежали там же, где их и оставили, и даже бледная сеньора Тереса по‑прежнему сидела, вжавшись в угол. Но труп куда‑то пропал.
Мигель быстро осмотрел пустой гроб, тщательно проверил окна, вышел в коридор и тут же почуял сквознячок. Оглянулся, убедился, что ведущая на террасу дверь закрыта, и побежал к черному ходу.
– Дьявол!
– Что такое? – подобрав полы рясы, побежал вниз по гулкой лестнице священник.
Мигель отмахнулся и выскочил наружу.
Впереди непроницаемой черной стеной стоял старый сад семьи Эсперанса. Ни единого звука. Ни единого движения. Отсюда можно было идти в любую сторону без малейшего шанса быть пойманным.
Мигель стиснул зубы и бросился к телефону, отчаянно жалея, что не сделал этого сразу. Дозвонился до станции, потребовал соединить с алькальдом, поднял его с постели, сообщил о рецидиве кражи трупа и потребовал немедленного проведения войсковой операции с тотальным прочесыванием окрестностей. Затем позвонил в Сарагосу дежурному офицеру и попросил зафиксировать срочную заявку на полицейскую ищейку. И только тогда вернулся в столовую и начал повторный, теперь уже более основательный осмотр пустого гроба.

***

Себастьян думал недолго. Первой его мыслью было похоронить старого сеньора Эсперанса где‑нибудь неподалеку от сеньоры Долорес, но он тут же понял, насколько неуместен будет нервный и нетерпимый полковник посреди нежных дамасских роз, и мгновенно отверг этот вариант.
Вторым относительно подходящим для полковника местом была некогда заложенная им лавровая аллея возле того самого грота. Но Себастьяну было противно даже думать об этом месте.
Кроме того, в последнее время он стал отчетливо чувствовать, что ошибался и на самом деле благородные деревья мало подходят старому полковнику. Да, они ему нравились – и дуб, и лавр, но они вовсе не отражали сути этого человека. Полковник частенько бывал суров, капризен, вздорен и почти никогда – благороден.
И только третий вариант подошел полковнику, как африканский кинжал к родным, специально для него сделанным ножнам.
Это была новая часть сада. По‑солдатски ровные ряды молодых оливковых деревьев словно приглашали старого солдата возглавить огромную зеленую армию. И если к нему проложить из сада аккуратно подстриженную аллею и добавить к траве бессмертника и, может быть, тмина… Себастьян удовлетворенно улыбнулся: из этой затеи могло кое‑что выйти, тем более что главное – оливковый парк – у него уже есть.
Он стремительно перетащил тощее, жилистое тело полковника в самое начало молодой оливковой плантации, быстро, в течение часа, вырыл вертикальную могилу, аккуратно опустил труп вниз, засыпал смешанной с камнями сухой глиной, тщательно утрамбовал ногами и выложил образовавшийся бугор заранее срезанным дерном. Он уже представлял себе, как будет выглядеть это место через год или два, и понимал: это будет хорошо весьма.

***

Уже через час после восхода солнца к усадьбе семьи Эсперанса прибыла вызванная алькальдом рота. Диего разбил солдат повзводно, выстроил три цепи и под руководством сержантов отправил прочесывать сад и все, что будет за ним, в пределах полудня пути. А еще через час прибыл обескураженный алькальд.
Мигель не стал его добивать напоминаниями о своих пророчествах; сеньор Рохо и сам понимал, как здорово ошибся, когда попросил своих сарагосских друзей из полиции повесить похищение первого трупа на ни в чем не повинного конюха и тем самым прикрыл настоящее расследование. Теперь это аукнулось, и куда сильнее.
А потом приехал Сесил Эсперанса.
К тому времени начальник полиции, обнаруживший в доме, кроме уже известных ему трех писем с угрозами, еще два, был вполне готов к этой встрече.
– Ну, что, сеньор Эсперанса, присаживайтесь, – по‑хозяйски пригласил он молодого наследника сесть за стол умершего и похищенного отца. – Вот, ознакомьтесь…
– Что это? – осторожно принял белый казенный листок Сесил.
– Постановление о вашем содержании под стражей, временно, конечно…
– За что? – побледнел Сесил и покосился на умышленно оставленные начальником полиции на столе записки с угрозами.
– А вы не понимаете? – строго сдвинув брови, спросил Мигель.
– Нет, – решительно мотнул головой младший сын полковника.
– Вас ведь наследства хотели лишить? Не так ли?
Сесил побледнел.
– Тебе это даром не пройдет… – сквозь зубы прошипел он и стал подниматься со стула. – Мразь! Кухаркин сынок!
Мигель дождался, когда Сесил Эсперанса подойдет достаточно близко, перехватил его протянутую к своему воротнику руку, вывернул ее на излом и с огромным наслаждением поставил одного из наследников крупнейшего землевладения провинции на колени.
– А я ведь вас посажу, сеньор Эсперанса, – улыбаясь, прошептал он в самое ухо кряхтящему от боли недоучившемуся офицеру. – И будете вы там же, где и конюх Гонсалес… Впрочем, нет, – сразу же поправился он. – Энрике к тому времени выпустят. Ты все понял, сеньор белая кость?
– Я понял! Понял! Отпусти!
– Альварес! – громко позвал Мигель и, когда капрал вошел, указал на стоящего на коленях одного из самых богатых людей города. – В наручники и в камеру!

***

Уже через сутки самые худшие предчувствия начальника полиции начали сбываться. Вызванная рота дважды прочесала сад и все окрестные холмы, но никаких следов похищенного трупа не обнаружила. Затем позвонили из Сарагосы и сообщили, что единственная полицейская ищейка на днях сдохла, а новую из Мадрида пока еще не прислали. А потом пришли результаты почерковедческой экспертизы, и, естественно, оказалось, что Сесил Эсперанса был не настолько глуп, чтобы писать угрозы отцу собственноручно.
Мигель делал все, что мог. Он посадил Сесила Эсперанса в одиночку, но тот упорно стоял на своем: писем с угрозами не писал и никаких убийц не нанимал. А потом понаехали эти чертовы адвокаты.
Двое шустрых мадридских юристов не только мгновенно отыскали массу процессуальных нарушений, но и стремительно готовились к самому тяжелому варианту развития событий – суду. И главный их аргумент был прост и непробиваем:
почерк на письмах с угрозами Сесилу Эсперанса не принадлежит, а сам Сесил на месте преступления не был.
– Да и вообще, господин лейтенант, – развязно смеялись адвокаты, – зачем бы Сесилу понадобилось убивать старого отца? Ради наследства, на которое так и так уже наложен арест? Нет у вас мотива, лейтенант! Нет и никогда не было!
Впрочем, к этому времени Мигель и сам начал сомневаться в своих первоначальных выводах.
В самом деле, почему убийца не забрал труп сразу, а ждал порядка шестнадцати часов? Может быть, поначалу он и не хотел его красть, а потом испугался грядущей экспертизы? Но о том, что начальник полиции счел необходимым добиться экспертизы, кроме него самого, знали только трое: врач, сеньора Тереса и сеньора Лусия.
Мигель многократно допрашивал всех троих, и все трое в один голос утверждали, что об экспертизе они не сказали никому. И этому вполне можно было верить. Ни у кого из них не было никакого желания поднимать очередной скандал и привлекать к семейству Эсперанса внимание местных трепачей.
Но главное, Мигель так и не понял смысла положенной убийцей на колени старого сеньора книги, раскрытой на той самой странице, где была изображена та самая орхидея, что была сломана над полузадушенным сеньором Ансельмо Эсперанса. Он понимал, что это должно иметь глубочайший смысл, но какой?
Из‑за этой чертовой книги напрочь лопалась вторая версия следствия – о причастности к убийству испуганных приказом полковника «все сжечь» арендаторов и батраков. Потому что об этой орхидее знали только свои.
Начальник полиции настолько запутался, что начал даже подозревать в организации убийства женщин дома Эсперанса. Не сразу, но он выяснил, что между сеньорой Тересой и падре Теодоро давно уже установились подозрительно теплые отношения, и предположил, что старому полковнику это могло не понравиться. Но дальше этого предположения дело не пошло.
Нет, Мигель, разумеется, допросил священника, а затем и сеньору Тересу и достаточно легко установил факт прелюбодеяния – падре Теодоро врать не умел совершенно, а дочь полковника никогда не имела достаточных сил к сопротивлению. Но именно их предельная искренность и поставила точку на этой линии следствия. Мигель видел: эти двое невиновны.

***

Спустя три недели после похищения тела из Сарагосы прибыла комиссия. Трое сумрачных чиновников, чувствующих себя в полицейской форме, как в нижнем белье на людях, дотошно ознакомились со всеми материалами дела и на следующий день пригласили лейтенанта Санчеса для отчета.
– Скажите, Санчес, – сразу же спросили его, – почему вы так старательно пытаетесь посадить Сесила Эсперанса?
– Да не стараюсь я… – пожал плечами Мигель. – Просто все складывается против него…
– И у вас есть улики?
– Маловато, – нехотя признал Мигель. – Зато у него есть мотив. И достаточно серьезный.
– У Сесила Эсперанса нет мотива, – покачал головой председатель комиссии. – Он отказался от наследства в пользу Испанской Республики.
– Когда это он успел? – нервно хохотнул Мигель. – Небось сразу после возбуждения уголовного дела?
– Ошибаетесь, Санчес, – цокнул языком председатель. – До.
– До?!
– Совершенно верно, – кивнул председатель. – И на это есть официально зарегистрированные документы.
Мигель ничего не понимал.
– И, кстати, – продолжил председатель, – комиссии не вполне понятно, почему вы приостановили следственные действия в отношении Тересы Эсперанса?
– А как вы себе это представляете? – растерялся Мигель. – Да и мотива у нее нет.
– А из материалов следствия видно совсем иное… – резонно возразил председатель комиссии. – Вот… на странице сто семьдесят шестой дела указано… так, где это? А! Нашел. Слушайте внимательно, Санчес, это показания самой Тересы Эсперанса: «Отец угрожал мне лишением наследства и жалобой на Теодоро в епископат». Вам что, этого мало? Вот он – мотив.
Внутри у Мигеля все сжалось.
– Но зачем ей красть труп? – судорожно возразил он. – Зачем класть на колени отца книгу?
– Чтобы запутать следы, Санчес, – усмехнулся председатель. – Это же так очевидно.
– Не для меня, – упрямо мотнул головой Мигель.
– Само собой, не для вас, – жестко посмотрел ему в глаза председатель. – Вы ведь большей частью невиновных сажать любите, особенно из простых людей. Энрике Гонсалеса, например…
Мигель похолодел.
– А теперь хотите еще одного честного гражданина Республики на каторгу отправить? – Председатель встал и прошелся по комнате. – Не выйдет, Санчес, не выйдет. Мы вам этого не позволим.
– Как это – не позволите? – не понял Мигель.
– С сегодняшнего дня решением особой комиссии управления полиции вы отстранены от работы, Санчес, – холодно произнес председатель и протянул через стол листок бумаги. – Вот. Ознакомьтесь и подпишите. И, кстати, зайдите в прокуратуру, заполните подписку о невыезде…
Мигель чувствовал себя так, словно его ударили кувалдой в грудь.

***

Когда за сеньорой Тересой пришла полиция, Себастьян с горечью осознал, что грех его все‑таки слишком велик и, возможно, что именно из‑за этого греха пострадала всегда защищавшая его сеньора Тереса. Промучившись неделю, он пошел‑таки к падре Теодоро и по уже отлаженной формуле общения, где знаками, а где и звуками, рассказал священнику все.
– Бедный мальчик… – тихо проронил падре Теодоро. – Ты тоже винишь себя в смерти полковника… не надо, малыш… каждый из нас по‑своему повинен в его смерти… mea culpa…
Себастьян нахмурился. Он видел, что падре все понял, но страстно хотел, чтобы грех ему все‑таки отпустили! Он принялся объяснять все снова, как вдруг падре заплакал – тяжко, навзрыд.
– Mea culpa…
Себастьян оторопел. Таким он падре Теодоро не видел еще никогда. И только спустя долгих три или четыре минуты падре как будто очнулся, торопливо перекрестил его и сдавленным голосом проговорил священную формулу:
– Иди и впредь не греши…
Спустя всего три недели сеньора Тереса вернулась – тихая и какая‑то потухшая. Но Себастьян был счастлив. Вся семья снова была вместе. Да, эти три недели не прошли для него даром, и порой Себастьян чувствовал себя сильно уставшим. Но он был искренне признателен господу за то, что Всевышний послал ему это испытание и позволил его выдержать. Он видел и понимал теперь втрое, впятеро, вдесятеро больше, чем прежде. Он стал другим, и он стал взрослым.

***

Понятно, что Мигель так просто сдаваться не собирался. Первым делом он съездил в Сарагосу и оставил в секретариате управления рапорт со своим объяснением случившегося и аргументами в защиту Тересы Эсперанса. Но вскоре понял, что это бесполезно, и подал рапорт еще выше – в Мадрид. Затем на всякий случай обратился за помощью к алькальду, имел длительный разговор с прокурором и судьей, но лишь убедился в том, что те ни ему, ни Тересе – не защита.
– Поймите, Мигель, – неловко улыбаясь, говорили ему, – с того самого момента, как Сесил гласно, на всю провинцию отказался от титула и всего имущества в пользу Республики, вы, посягая на него, посягнули и на Республику. А это – святое.
– Титулы отменили еще в декабре прошлого года, – мрачно парировал Мигель. – А с этим отказом от имущества вообще – темная история…
– Ну что вы цепляетесь к словам? – смущенно улыбались его собеседники. – И потом, далась вам эта шлюха… Мало того, что от мужа ушла, так еще и священника совратила! Кто вам сказал, что она невиновна?
– Я это знаю, – пожимал плечами Мигель. – Ни сеньора Тереса, ни падре Теодоро этого не делали.
– Ну и что? Вы лучше головой подумайте. Зачем это вам надо? Да если бы не ваше тупое упрямство, вас бы давно восстановили! Но вы же встали в позу! Стали под следствие копать, этих монархистов выгораживать… В Мадрид пожаловались! А какая власть станет подобное терпеть? Скажите спасибо, что еще не посадили…
Мигель только хмурился. Никому он спасибо говорить не собирался; напротив – подал еще одну жалобу в Мадрид, и еще одну, и еще… Обжегшись на невинно посаженном Энрике Гонсалесе, бывший начальник полиции не успокоился до тех пор, пока Тересу Эсперанса не выпустили из женской тюрьмы под подписку о невыезде. И только тогда всерьез занялся своей собственной судьбой.
Дела у него шли паршиво. Только спустя долгих три месяца, уже в ноябре, Мигелю удалось устроиться на маслозавод сменным мастером. Ни в мэрии, ни в прокуратуре, ни в суде вакансий для него отныне не значилось.
Но и это было еще не все. В первый же день работы на маслозаводе он встретил Сесила Эсперанса. Бывший наследник половины земель в округе, а ныне образцовый гражданин Испанской Республики устроился на тот же завод помощником главного бухгалтера и зарабатывал, наверное, раза в три больше, чем бывший начальник городской полиции.
– Ну, что, лейтенант, получил свое? – хохотнул при встрече Сесил. – А гонору‑то было сколько! Посажу‑у! Раздавлю‑у!
Мигель угрюмо отмалчивался.
– Зато теперь все на своих местах, – лукаво улыбнулся Сесил. – Ты – внизу, а я – наверху.
Мигель не без труда удержал подкатившую к самому горлу ярость и заставил себя тоже улыбнуться.
– Скажите мне, Сесил, как вам удалось это дело провернуть?
– Какое? – искренне удивился Сесил.
– Ну, как вы поняли, что надо от наследства отказаться? Ну… чтобы мотива для убийства не было. Да еще заранее…
– Я не убивал моего отца, лейтенант, – сразу посерьезнев, печально покачал головой Сесил. – А от наследства отказался, когда узнал, что Гарсиа арестован.
– Зачем?
– Нет, лейтенант, ты все‑таки безнадежный провинциал… – криво усмехнулся бывший наследник. – Понятно же, что, если в доме государственный преступник, имущество так и так арестуют… Так почему бы не сделать красивый жест? Дошло?
Мигель охнул. Это был настолько очевидный политический ход, что не заметить его мог только полный придурок!
– Быстрее соображать надо, лейтенант, – мстительно улыбнулся Сесил. – Вот поэтому ты внизу, а я – наверху.

***

Тем же вечером измотанный беспрерывными размышлениями Мигель написал письмо в Вену – доктору Фрейду. Два дня переводил его на немецкий с бескорыстной помощью молоденькой преподавательницы из недавно открывшейся государственной школы, отослал, а спустя всего месяц, в декабре, получил ответ.
Всемирно известный доктор не без доли скрытого сарказма поблагодарил «Herr Santsches» за оказанное ему доверие и с ходу отверг почти все пропитанные махровым полицейским духом предположения своего корреспондента.
Доктор сразу же указал Мигелю на то, что присланная им копия рисунка орхидеи, вне всякого сомнения, содержит сходные с вагиной элементы, и обратил его внимание на то, что пациент покушался на жизнь только мужчин и только из этой семьи.
Доктор не исключал, что пациент либо принадлежит к членам этой семьи, либо считает себя ее неотъемлемой, возможно, незаслуженно отвергнутой частью, что иногда случается с незаконнорожденными. Причем, по мнению доктора, сломанная орхидея либо означала бессознательный намек на утрату женского начала в семье, либо указывала на бывшее в прошлом насилие над женщиной, скорее, всего, матерью пациента.
Далее доктор Фрейд обратился к факту удушения пострадавших и высказал предположение, что удушение в данном случае символизирует либо перенесенные трудные роды, память о которых каким‑то образом сохранилась во внутреннем «Оно» пациента, либо невыносимо тяжелую обстановку в семье, особенно в детские годы.
Конкретно о самих покушениях доктор написал немного, но счел необходимым предположить, что первый пострадавший, приехавший издалека мужчина (сеньор Ансельмо, мысленно отметил Мигель), скорее всего, каким‑то образом покусился на равновесие в семье и, возможно, предложил кому‑то брак, усыновление или, к примеру, переезд.
А вот удавшееся убийство самого старого и явно доминирующего члена семьи, по мнению Фрейда, не могло бы случиться без самых серьезных оснований. Здесь венский доктор настойчиво рекомендовал вдумчиво изучить все последние дни покойного, – возможно, тот принял какое‑то чрезвычайно важное для пациента решение.
Но сильнее всего заинтересовал венского провидца случай с пропажей трупа самой старой женщины семьи. Доктор написал об этом так много и наукообразно, что переводившая письмо преподавательница корпела над ним до поздней ночи и часть специальных терминов так и не осилила. Но зато здесь доктор обратил внимание на каждую, даже самую незначительную, деталь.
Разбитая крышка усыпальницы, по Фрейду, определенно означала протест против смерти и освобождение духа женщины от оков тьмы. Рассыпанные по всему склепу розы – протест против жестокости и смерти, ведь оттого, что их срезали для гроба, количество страданий в мире только увеличилось.
Оставленный в двери склепа ключ означал символический коитус с похищенной женщиной и, возможно, вызов, откровенную демонстрацию намерения вернуться за любым похороненным. А то, что тело мертвой женщины привязали к двум палкам веревками из ее собственного платья, и вовсе привело знаменитого исследователя человеческих душ в бурный восторг. Здесь диагностировалось все: и нереализованные детские сексуальные вожделения, и попытка удержать то, что безвозвратно уходит, и даже намек на какие‑то древние, доисторические верования об опасности, исходящей от мертвых, и это означало, что пациент и боялся, и желал похищенного тела одновременно.
В самом конце письма скороговоркой указывалось на то, что, несмотря на использование такого сложного и многозначного культурного символа, как орхидея, пациент не обязательно человек из высшего света; возможно, он вообще малограмотен, как это часто бывает в среде незаконнорожденных. А оба пропавших тела, скорее всего, где‑то тщательно и заботливо укрыты, и, вероятно, не слишком далеко. Фрейд настоятельно рекомендовал поискать их в каком‑нибудь уединенном, любовно украшенном месте.
Мигель Санчес прочитал это письмо, наверное, раз двадцать. Молодой полицейский был довольно просвещенным человеком, он достаточно хорошо был знаком с трудами своего великого современника. Но впервые мнение венского доктора вызвало в нем столь тягостное чувство.
Во‑первых, одних внебрачных детей полковника Эсперанса в окрестных селах были десятки, если не сотни. Как говорили в народе, старый козел не всегда был таким дряхлым и в прежние времена не пропускал ни одной симпатичной мордашки и ни одной пухленькой задницы. И ни замордованные батраки, ни вечно озабоченные возвращением долгов арендаторы воспрепятствовать ему в этом не смели.
Чаще всего и дети, и их формальные отцы прекрасно знали, кто чей. И уж наверное, кое‑кто, не имея возможности отомстить непосредственному виновнику своего позора, с удовольствием отыгрывался на отродье этого старого козла.
Впрочем, даже если не брать во внимание внебрачных потомков Эсперанса, под указанные доктором признаки в этом городе подпадала чуть ли не треть населения. У большинства горожан было нелегкое, наполненное насилием детство и масса подавленных страстей, и по Фрейду выходило, что достаточно сработать невидимому пусковому механизму, и каждый из них теоретически может превратиться в монстра, готового убивать родственников и соседей, а потом делать с трупами такое, за что в иных странах сажают на кол.
Мигель брезгливо поморщился. Кабинетный ученый, этот старый книжный червь, похоже, совсем потерял представление о реальности, если позволял себе подобные предположения. По крайней мере, в отношении испанцев. Впрочем, его лично это как бы уже и не касалось. Разумеется, Мигель сожалел, что дело это закончилось для него так бесславно, но, с другой стороны, ему – двадцать шесть лет, молодой Республике – и того меньше, всего‑то полтора года, а значит, у них все еще впереди.

Часть III

Всю зиму Себастьян вносил в саду незначительные поправки и готовился к весне. Целыми днями он бродил по мокрому, черному от постоянных дождей саду, осматривая каждую свободную площадку и каждый островок деревьев с нескольких позиций, и вскоре с удивлением понял, что впечатление очень зависит от того, с какой точки смотреть на то или другое место. Одно и то же место могло выглядеть печально‑меланхолическим или же оставлять ощущение непреклонной стойкости – откуда посмотреть.
Это заставляло его нервничать. Райский сад обязан быть совершенным, что, в свою очередь, предполагало абсолютную завершенность, законченность творения, в то время как его сад постоянно менялся – не только в зависимости от сезона, но, как оказалось, даже от такой мелочи, как два‑три шага в сторону.
Он понимал, что сад в целом и не должен устраивать каждого своего будущего постояльца: счастье у каждого свое. Бог наверняка просто выделит каждому свой кусок, на котором тот и будет наслаждаться вечным покоем и совершенной гармонией сада и своей души. Но выстроить даже один‑единственный такой кусочек вечного счастья оказалось крайне трудной задачей, а Себастьяну нужно было создать целых восемь таких участков – для каждого из Эсперанса, живого или мертвого.
Он стал наблюдать за господской семьей еще пристальней и с ужасом заметил, что они тоже бывают разные, – все зависит от настроения!
Это открытие выбило его из рабочего состояния чуть ли не на месяц, и лишь к февралю Себастьян понял, что все дело в тропинках. Себастьян давно знал, что, за исключением Пабло, господа никогда не уклоняются от однажды проложенной и ставшей привычной тропы. Но оценил все значение этого факта лишь теперь.
В самом деле, пусти такую тропу кольцом, и они наверняка станут проходить только через строго продуманные и выверенные, созданные специально для них участки сада, в точности отвечающие возможным переменам в их настроении.
Когда Себастьян это осознал, просто на уровне общей идеи, он ощутил себя огромным, как гора Хоробадо.
Да, оставалась возможность отклонения от выверенного маршрута, но он уже понимал, как ее решить. Немного ежевики, и сеньора Тереса никогда не пересечет этой достаточно условной границы; чуть‑чуть нежной ночной фиалки, и отважный капитан Гарсиа Эсперанса брезгливо отвернется и продолжит путь вдоль аккуратной, по‑армейски идеально подстриженной благородной лавровой аллеи.
К сожалению, немедленному осуществлению замысла мешали появившиеся в последнее время мелкие осложнения. С тех пор как осенью в доме впервые появились чужие люди, садовнику перестали давать деньги не только на семена, но и на личные нужды, а на кухне почти не стало мясных остатков – господа съедали все. Ему приходилось выкручиваться самому и тратить большую часть времени на поиски еды и непокупного посадочного материала.
С едой было несложно. Зимой он с легкостью добывал жирных, сладковатых на вкус полевых мышей, а к весне начал брать птицу – прямо из гнезд, руками. А вот с посадочным материалом все оказалось гораздо сложнее.
Конечно же, он умел и собирать цветочные семена, и готовить отводки для последующего отделения; он в совершенстве владел техникой прививки и мог подготовить себе столько саженцев, сколько надо, но все это отнимало время и означало оттяжку завершения сада минимум на три‑четыре года. А Страшный суд мог грянуть в любую секунду.
Когда Себастьян осознал это в полной мере, он стал ходить в храм через день, жестами умоляя Всевышнего отложить «сбор урожая» в свои бескрайние житницы хотя бы на несколько лет. Но понять божью волю так и не сумел, а потому стал еще более собранным и настойчивым. Нет, теперь Себастьян уже не надрывался так, как на том поле, когда он спал по три‑четыре раза в сутки и не более трех часов. Просто каждое его движение стало точным и осмысленным, а цели – ясными и определенными. Ставки были слишком высоки, чтобы продолжать суетиться.

***

Уже к Рождеству Мигель окончательно убедился, что сменил работу не в самое подходящее время. Рабочие все чаще говорили о восьмичасовом рабочем дне и полной занятости в течение всего года, а мастера невольно становились буфером между ними и администрацией.
Мигель понимал и тех и других. Администрация не могла в полной мере выполнить эти требования просто ввиду сезонного характера производства. А рабочие порядком устали от хронического безденежья и полного отсутствия перспектив.
Возможно, рабочие не воспринимали бы свою жизнь так трагично, если бы не марксисты, но идеи были посеяны, и теперь каждый работяга знал: во всем виноват капитализм, а хозяева ездят по воскресеньям в мадридскую оперу лишь потому, что грабительски присвоили прибавочную стоимость.
Поначалу Мигель автоматически принимал сторону администрации, убеждая своих подопечных в том, что с прибыли берут налоги, а те, в свою очередь, возвращаются рабочим в виде бесплатных государственных школ, дорог и мостов. Но прошла зима, ему выдали расчет, и он, оказавшись на улице до самой осени, впервые подумал, что, может быть, и господин Маркс в чем‑то прав.
Все лето он перебивался мелкими подработками. Помогал в автомастерских, разбирая карбюраторы, промывая поршни и латая пробитые шины. Около двух месяцев проработал табельщиком на строительстве участка дороги из Сарагосы в Барселону. А потом с работой стало так худо, что он согласился даже на поденный труд и до самого июля пребывал в ипостаси сельскохозяйственного рабочего. И лишь когда наступила осень и его снова приняли на маслозавод, Мигель снова почувствовал себя человеком.
Это ощущение было таким острым, что Мигель даже испугался. Радоваться такой работе после того, как он более двух лет был в первой десятке главных людей города, – в этом виделось что‑то неправильное и даже противоестественное. Но маленький городишко ничего иного предложить и не мог, и к ноябрю 1933 года у Мигеля вызрело решение этой же зимой, сразу, как только на заводе кончатся запасы маслин, перебраться в Мадрид или Барселону.
Конечно, с деньгами было туговато, а «волчий билет», полученный благодаря полицейской комиссии, не оставлял надежды получить работу по специальности. Но здесь ему было совсем худо.
Да, с ним по‑прежнему здоровались и алькальд, и судья, и прокурор; его помнили в Сарагосе; ему по‑прежнему улыбался и по всей форме козырял капрал Альварес, и это как бы оставляло надежду на возвращение. Но однажды Мигель поймал себя на том, что охотно принимает заигрывания промасленной с ног до головы, полуграмотной простушки из соседней смены, и осознал, что внутренне уже согласился со своим новым положением вечного сменного мастера на провинциальном маслозаводе.
Это означало одно: дальше тянуть нельзя, и 21 ноября, как раз через день после муниципальных выборов, он подал на увольнение, четыре дня ждал расчета, а 25 ноября 1933 года за Мигелем пришли.

***

Наряд полиции явился за ним прямо на работу.
– Мигель Санчес? – вежливо спросил капрал Альварес, словно не знал, как звать человека, под началом которого он проработал два года.
– Да… – оторвался от табеля Мигель, и сердце его замерло.
– Вам следует пройти в участок.
– Следует пройти? – заглянул в глаза капралу Мигель. Он что‑то не помнил такой формулировки в уставе.
– Так точно, господин лейтенант, – еле заметно улыбнулся Альварес.
Мигель трясущимися руками по возможности аккуратно сложил документы в стол и вышел во двор.
– Что там, Альварес? – уже без свидетелей спросил он.
– Я точно не знаю, господин лейтенант, – развел руками Альварес. – Приехал какой‑то майор из Сарагосы, поговорил с начальником и сказал, чтобы я вас привел.
– И все?
– И все, – кивнул Альварес. – Но мне кажется, ничего плохого не случится.
– Почему?
– Потому что он свою машину дал, чтобы вас привезти.
Мигель бросил взгляд на стоящую перед зданием конторы новенькую, лишь слегка забрызганную ноябрьской грязью «Испано‑суизу» и невольно расплылся в улыбке.

***

Приехавший майор оказался заместителем начальника всего управления. Он с чувством пожал Мигелю руку, представился Луисом Монтанья, предложил сесть, отправил Альвареса варить кофе, сел за стол сам и проникновенно заглянул бывшему начальнику городской полиции в глаза.
– В первую очередь, господин лейтенант, позвольте вас поблагодарить за отличную работу…
Мигель замер и превратился в слух. Пахло крупными переменами.
– И теперь, – поднял указательный палец майор, – теперь, когда здоровые патриотические силы в Испании наконец‑то восторжествовали, все пойдет по‑другому!
– Подождите, господин майор, я что‑то не пойму, – откинулся на спинку стула Мигель. – Мне что, предлагают вернуться в полицию?
– Совершенно верно, – решительно кивнул майор и взял из рук Альвареса чашечку кофе. – На прежнюю должность.
– А что будет с… прежним начальником?
– А это уже не ваша забота… – майор отпил кофе и широко улыбнулся. – Главное, чтобы вы согласились, – работы предстоит о‑очень много.

***

Мигель согласился без раздумий. В течение дня он принял у донельзя подавленного предыдущего начальника полиции дела, расписался в получении оружия, патронов и новенькой, явно только сошедшей с конвейера формы, и остался один на один со своим собственным кабинетом.
Это походило на сказку. Все, буквально все случилось именно так, как это бывает в книжных, немного слюнявых историях: неправедное изгнание, труды и лишения и в конце концов полное и окончательное торжество добра над злом.
Как объяснил ему майор Монтанья, даже тогда, еще при левом правительстве, у многих в Сарагосе были серьезные сомнения в необходимости отстранять лейтенанта Санчеса от должности, но все испортила его собственная настырность, с которой он добивался освобождения Тересы Эсперанса из женской тюрьмы.
Зато теперь, после выборов, когда к власти почти по всей стране с ощутимым перевесом в голосах пришли патриотические силы, былое заступничество за аристократку из промонархической семьи дало ему чуть ли не славу мученика за правое дело. Соответственно, все, кто в те времена поверил радикальным левым лозунгам, теперь также по всей стране сгонялись с насиженных кресел и уходили в жесткую, глухую оппозицию.
Нельзя сказать, чтобы новый политический расклад так уж радовал Мигеля. Что правые, что левые, на его взгляд, одинаково перегибали палку, не умея прислушиваться к оппоненту. Но вернуться к любимой работе… это стоило многого. Он был по‑настоящему счастлив.

***

Уже на следующий день Мигель понял, что не все так просто и приятно, а времена изменились. Прослышав, что прежнего, прореспубликанского начальника полиции выгнали, к нему буквально толпами повалили бывшие землевладельцы с жалобами на незаконные захваты и реквизиции.
Мигель бегло просмотрел предоставленные ими бумаги и был вынужден признать, что так оно и есть, – чуть ли не треть реквизиций оформлена с нарушениями буквы закона.
Отчасти такое положение сложилось из‑за спешки, с которой левое правительство два года назад доказывало свою лояльность простым избирателям, отчасти – из‑за недостаточной грамотности, а может, и продажности чиновников муниципалитета, но факт оставался фактом. С точки зрения закона реформы обернулись банальным самозахватом, пусть и санкционированным прежней властью.
Мигель съездил в ближайшую деревню и встретился с членами сельского комитета. Проговорил около часа и с ужасом осознал, насколько все изменилось. Бывшие арендаторы вцепились в захваченную землю с отчаянием приговоренных к виселице, и, пока Мигель ссылался на конституцию и взывал к совести и гражданскому самосознанию, столпившиеся вокруг крестьяне молчали настолько красноречиво, что Мигель всерьез опасался удара вилами в спину.
Тем же вечером он встретился с прокурором, и тот сразу же подтвердил все самые худшие опасения начальника полиции. Бывшие землевладельцы настаивали на полной ревизии всех решений кортесов прежнего созыва, крестьяне упирались, и в воздухе уже вовсю витал запах крупного скандала.
– Вы, Мигель, в эти дела лучше не суйтесь, – от души посоветовал прокурор. – А землевладельцев отправляйте в суд. В суде землю отнимали, в суде пусть и возвращают.
– Так ведь мне же и придется решения суда обеспечивать, – возразил Мигель.
– А вы знаете, что стало с сеньором Эскобаром? – поинтересовался прокурор.
Мигель пожал плечами. Эту фамилию он слышал; был такой землевладелец – достаточно скандальный человечишка.
– Он думал порядок на своих землях навести, ну и поехал один, без охраны…
– И что? – уже предчувствуя ответ, замер Мигель.
– Живот разрезали, кишки выпустили и все этой самой землей доверху нашпиговали… Вот так‑то, господин начальник полиции… Распустили мы эту мразь, распустили… сами виноваты.
Мигель криво улыбнулся, но к совету прислушался и с этого дня отправлял жалобщиков прямиком в суд, а в деревнях без конвоя не появлялся. Но требования пересмотреть итоги реформ звучали все чаше, напряжение – что в провинции, что в стране – все нарастало, и было очевидно, что без крови уже не обойдется.
Так оно и вышло. В декабре анархисты призвали нацию к вооруженному восстанию, и весь Арагон умылся кровью. По Сарагосе прокатилась всеобщая пятидесятидневная забастовка. А газеты все сообщали и сообщали об очередных ответных акциях жандармов – там, вместе с детьми и женами, заживо сожгли взбунтовавшихся сезонных рабочих, а там расстреляли 14 человек…
Маленький городок трясло вместе со всей страной. Хозяева резко сократили заработную плату, прошла череда увольнений, а десятки арендаторов были извещены о полуторном и более увеличении оплаты за аренду. И вскоре появились первые трупы.
В основном это были профсоюзные активисты, и убивали их нагло, почти демонстративно. Мигель, видя, что убийства принимают хронический характер, напрягал все силы. Отослал на дактилоскопическую экспертизу в Сарагосу полтора десятка орудий убийства, допросил порядка двух сотен свидетелей и не довел до суда ровным счетом никого.
Нет, поначалу свидетели говорили и даже называли конкретные имена, объединенные одним общим признаком – принадлежностью к «Испанской фаланге», но в суде все, как один, принимались утверждать, что обознались, а то и прямо обвиняли начальника полиции в недопустимом давлении. В то время как из отосланных им на экспертизу улик обратно в город не вернулась ни одна.
Мигель съездил в Сарагосу, и оказалось, что улики не только не прошли экспертизу, но даже не были отмечены в журнале регистрации. Отосланные им орудия убийства словно и не были никогда в управлении криминальной полиции!
Такого потрясения Мигель не испытывал давно. Не зная, как поступить, он тут же вернулся, вышел на алькальда и, рассчитывая на совет, выложил ему все, до капли. Но мудрый, четырежды выбиравшийся на пост главы города сеньор Рохо только болезненно поморщился.
– Не требуйте от меня невозможного, Мигель! Вы хоть знаете, кто стоит во главе «Фаланги»? Сынок самого Примо де Риверы! И чего вы от меня хотите? Чтобы я прикрыл самую мощную молодежно‑патриотическую организацию Испании? Так я сразу скажу, не будет этого – ни здесь, ни в Мадриде, нигде! Даже если б я и хотел…
А потом, в мае 1934 года, прошел слух об амнистии генералу Санхурхо, всего‑то чуть более года назад пытавшегося восстановить в стране монархию, и стало ясно, что режим окончательно сменился.
Сначала Мигель этим бредням не верил, но когда на городском рынке появился худой, изможденный, только что выпущенный из образцовой мадридской тюрьмы Карсель Модело капитан Гарсиа Эсперанса, пришлось поверить.
– Санчес! Лейтенант! – первым окликнул его Гарсиа, стремительно подошел и протянул руку: – Спасибо за сестру.
Мигель неуверенно пожал плечами. Он уже начал забывать это старое дело о маньяке из дома Эсперанса. Господи! Каким же оно тогда казалось важным!
– Это моя работа, сеньор Эсперанса.
– Бросьте, Санчес, – совсем уж как‑то по‑свойски хлопнул его по плечу Гарсиа. – Мне уже все рассказали. И как вы Сесила сажать не стали, и как за Тересу глотки всем рвали… В общем, спасибо, лейтенант… и, кстати, будьте осторожны, кое‑кто спит и видит, как бы вас землицей засыпать.
Гарсиа печально улыбнулся, все еще по‑военному четко развернулся на месте и исчез в базарной толпе. А Мигель вдруг осознал, что, кроме капрала Альвареса, за весь минувший год это был первый человек, говоривший с ним без страха или угрозы.

***

Летом 1934 года Себастьяну исполнилось четырнадцать лет. Благодаря неустанному трехмесячному труду сеньоры Тересы он знал, что надо делать, когда тебя спрашивают о числах в пределах двадцати, и с легкостью сгибал и разгибал нужное количество пальцев. Но практического значения числа для него не имели. Как художник не высчитывает количество мазков, он не высчитывал количество посадочного материала, полагаясь исключительно на свое эстетическое чутье, с той разницей, что в отличие от художника Себастьян не мог позволить себе такой роскоши, как многократное переписывание холста. Ибо каждый, даже самый быстрый «мазок» проявлял свою суть только спустя два, три, а то и целых четыре года.
И все равно за прошедшие два года он успел многое. Разумеется, некоторые сложности еще оставались. Сад в целом все еще был «сырым». Огромное количество саженцев, должных стать краеугольными камнями будущего Эдема, еще не вошли в полную силу, а кое‑где сочетание цветов и красок до сих пор не стало идеальным. Но «финишная прямая» уже проглядывалась.
Первой обнаружила «свой» уголок сада сеньора Тереса. Каждое утро с рассветом она выходила на проложенную специально для нее тропу и два‑три часа гуляла по строго просчитанному для нее маршруту, не отклоняясь ни на шаг. И только после этого находила в себе силы тащить на себе домашнее хозяйство, ссориться с чиновниками и спорить с немногими оставшимися арендаторами.
Затем отыскала свой уголок и сеньора Лусия. Ей хватало для прогулки и получаса, и Себастьян потратил чуть ли не полгода своей жизни на то, чтобы эта прогулка возросла хотя бы еще на четверть часа. Не вечность, но все же.
В конце концов стала откликаться на попытки создать для нее свой райский уголок и юная сеньорита Долорес. Ей уже нравился маленький садик в полусотне метров от флигеля, с маленьким говорливым ручейком, сбегающим тремя искусно выведенными каскадами, небольшой запрудой и веселенькой, прыгающей вслед за ручьем с каскада на каскад многоцветной фиалковой россыпью.
Несколько мешало Себастьяну то, что вкусы сеньориты Долорес постоянно менялись, но, поразмыслив, он решил, что это пройдет. Растение тоже ведь не сразу созревает и приобретает свой окончательный вид.
Эта же мысль помогала Себастьяну терпеть необъяснимое равнодушие к саду подросшего и заматеревшего Пабло. Сын сеньоры Лусии и недавно вернувшегося из тюрьмы капитана Гарсиа повесил на нижнюю ветку старинного дуба боксерскую грушу и устроил на английской лужайке подобие футбольного поля, но сами по себе растения Пабло не интересовали. Вообще.
Даже отец Пабло, лишь однажды пройдя по приготовленной для него Себастьяном лавровой аллее и обнаружив уложенный набок обрезок бревна в окружении живописно разбросанных вокруг поляны молодых миндальных деревьев, сразу же сел, достал сигареты и просидел так до поздней ночи. Но не Пабло.
Кроме этого мальчишки, только один член семьи не ходил в сад – Сесил Эсперанса. Нет, он прекрасно укладывался в общий гармонический строй будущего Эдема, но в сад не ходил. Вечно с папкой под мышкой, в красивых круглых очках, он стремительно пробегал в дом вечерами и также стремительно выбегал по утрам. И все.
И только двое – сеньора Долорес Эсперанса и ее супруг сеньор Хуан Диего Эсперанса – были довольны всем. Может, потому, что старухе всегда нравились розы, а полковник наконец‑то вернул себе былую значительность, едва встал во главе целого войска закопанных под молодыми оливами овечек. Себастьян чувствовал их покой и внутреннюю созвучность саду всей кожей и твердо знал, что с этими двумя ему удалось все.

***

В сентябре – октябре 1934 года противостояние реформистов и реставраторов достигло апогея, и вся Испания стала буквально лопаться по швам.
И в это неспокойное время началось долгое судебное разбирательство по иску Сесила Эсперанса. Когда Мигель об этом услышал, он не поверил собственным ушам. Но факт оставался фактом, а господин судья терпеливо разъяснил недоумевающему начальнику полиции детали.
Как следовало из заявления Сесила Эсперанса, его публичный отказ от собственности в пользу Республики, во‑первых, был сделан под нажимом левых прокоммунистически настроенных властей, а во‑вторых, никак не был оформлен юридически. Арендаторы просто растащили богатые земли семьи Эсперанса по кусочкам, нимало не заботясь об их официальном статусе.
Более того, даже решение земельного комитета о реквизиции доли земель, принадлежавшей брату Сесила – сподвижнику мятежного генерала Санхурхо капитану Гарсиа Эсперанса, – было бесследно утрачено. В архивах указанного документа не кашли, и, что конкретно там говорилось, теперь не знал никто. Недавняя же амнистия сеньора Гарсиа и вовсе поставила под сомнение сам смысл этого весьма спорного и физически не существующего документа.
Когда Мигель услышал эту формулировку в пересказе судьи, он расхохотался и не мог остановиться минут пять – Сесил Эсперанса был бесподобен в своем деловом бесстыдстве. И, только осознав, чем это грозит в перспективе, начальник полиции умолк и оторопело тряхнул головой. Судья не скрывал от него, что удовлетворит иск виднейшей семьи провинции, и это означало насильственный отъем земель у всех бывших арендаторов.
– Господи! – охнул Мигель. – Вы представляете, чем это кончится?
– Боитесь не справитесь? – иронически поднял бровь судья. – Что ж, тогда войска вызовем.
– А иначе никак нельзя? – вздохнул Мигель. – Ведь было же решение о земельной реформе, и что теперь – все пересматривать? Может, мировую попробовать…
– Сесил не хочет мировой, – покачал головой судья. – И, честно говоря, я его понимаю. Потому и навстречу иду.
Мигель медленно поднялся из‑за стола. Одна мысль о том, что на улицах города появятся привычные к чужой крови батальоны Иностранного легиона, приводила его в полное смятение.
– А если я с ним поговорю?
Судья удивленно поднял брови.
– С Сесилом Эсперанса? Вы что, серьезно?! – И вдруг язвительно хихикнул. – Ну, попробуйте‑попробуйте, отговаривать не стану.

* * * 

Когда сеньор Сесил Эсперанса впервые оказался на своей части будущего Эдема, Себастьян так разволновался, что у него взмокли ладони.
Сначала, уже к вечеру, когда солнце, казалось, вот‑вот коснется горы Хоробадо, пришел полицейский. Он быстро взбежал по лестнице на террасу, что‑то тихо сказал Хуаните, и та скрылась в доме, а через минуту на террасе появились сеньор Сесил и сеньор Гарсиа. Полицейский снова что‑то сказал, и сеньор Сесил недовольно покосился в сторону замершей в ожидании приказаний Хуаниты и махнул рукой в сторону сада.
– Давайте в саду поговорим… если не возражаете.
Все трое, не мешкая, спустились по лестнице, и Себастьян, поколебавшись, все‑таки последовал за ними.
Они миновали территорию сеньоры Тересы, затем прошли сквозь участок сеньоры Лусии и вышли на лавровую аллею капитана Гарсиа. Но сеньор Сесил и здесь явно чувствовал себя не в своей тарелке.
– Закон есть закон, Санчес, – раздраженно говорил он прямо на ходу. – И потом, вы же вернули себе свой прежний статус. Почему бы и мне не вернуть свой?
– Это разные вещи, – не согласился полицейский.
– Вы, Санчес, хотя бы сами себе не лгите, – усмехнулся сеньор Сесил. – Все то же самое. Вам нравится сажать людей, а мне – владеть землей, и нас обоих тошнит от маслозавода.
Себастьян замер в зарослях молодого миндаля. Он всей кожей чувствовал повисшую в воздухе враждебность.
– Мне не нужны беспорядки, – озираясь по сторонам и явно не узнавая сада, в котором лишь пару лет назад он искал труп старого полковника, тихо произнес полицейский.
– Не бойтесь, Санчес, не будет никаких беспорядков, – тоже как‑то удивленно огляделся по сторонам сеньор Сесил, подошел к виднеющемуся в кустах лавра еще не заросшему проему и раздвинул ветки, пытаясь понять, что там, за ним. Сеньор Сесил тоже не узнавал этот с детства ему знакомый сад.
– И вообще… – решительно продрался он сквозь заросли и оказался на поляне. – Я уже обо всем договорился…
– То есть? – прошел вслед за ним сквозь кусты полицейский и замер.
Открывшаяся картина привела всех троих в такое изумление, что на несколько секунд они потеряли дар речи.
Платановая роща, некогда совершенно непроходимая из‑за заросшей лещины и шиповника, была вычищена до стерильности. И теперь три или четыре десятка огромных старых платанов стояли в полном одиночестве на освещенной косыми солнечными лучами, слегка покатой, но идеально гладкой изумрудно‑зеленой поляне, и в самой середине поляны, плавно перетекая с камня на камень, бежал хрустально‑чистый ручей.
– Что за черт?! – охнул Сесил. – Гарсиа, что это?
– Это тебе надо у Тересы спросить, – подошел к младшему брату капитан Гарсиа. – Я сам, когда увидел, удивился.
– Это ж сколько денег она выложила… – недовольно крякнул Сесил и быстрым энергичным шагом двинулся по вымощенной ровными плитами песчаника тропе. – Ну‑ка, ну‑ка…
Себастьян охнул и, приседая за кустами, побежал параллельно поляне. Именно сейчас лицо сеньора Сесила выражало первые, самые непосредственные, а потому особо ценные эмоции, и он обязан был видеть все.
– Так что вы имели в виду? – опомнился и стремительно двинулся вслед полицейский.
–  Я с ребятами из «Фаланги» поговорил,–  не оборачиваясь, пояснил сеньор Сесил, – они, если что, быстро порядок наведут… Черт! Как здесь здорово!
– Зачем?! – ужаснулся полицейский и встал как вкопанный. – Вы хоть представляете, с кем связались?!
– Невероятно! – восхищенно застыл сеньор Сесил и втянул ноздрями прохладный вечерний воздух. – Чуете, как дышится?
– Я к вам обращаюсь! – напомнил о себе полицейский.
– А что вы предлагаете? – недовольный тем, что его дергают, резко обернулся сеньор Сесил. – На полицию рассчитывать? Так вот она, полиция, передо мной стоит, уговаривает оставить преступникам похищенное…
Себастьян кусал губы. Полицейский постоянно отрывал сеньора Сесила от самого важного, что есть в жизни Эсперанса, – от сада. Это было нестерпимо.
– Как хотите, сеньор Эсперанса, – покачал головой полицейский. – Но учтите, если эти ваши ребята из «Фаланги» вляпаются, вляпаетесь и вы. Я вас предупредил.
– Пошел к черту, Санчес, – счастливо улыбнулся сеньор Сесил. – Ты лучше посмотри, какая красота!
Стоящий на четвереньках Себастьян упал на землю, обхватил голову руками и заплакал. Он снова угадал, но только Всевышний знал, чего ему это стоило.

***

Через три недели суд удовлетворил иски братьев Эсперанса, и, вопреки ожиданиям и страхам начальника полиции, Сесил оказался прав, а почуявшие, что времена изменились, арендаторы практически безропотно признали и свою вину, и свои долги.
Этой зимой даже понаехавшие из Барселоны и Мадрида эмиссары левых партий как‑то притихли и более чем на 44‑часовой рабочей неделе не настаивали, да и то не слишком настырно. А потом наступила весна, затем – яростное, невыносимо жаркое лето 1935 года, и некогда бурная политическая жизнь города вообще сошла на нет.
4 января 1936 года старые кортесы были распущены, а спустя всего полтора месяца, 16 февраля, в новых кортесах уже безраздельно царствовал левый Народный фронт. И насколько все это серьезно, стало ясно сразу.
Новое правительство первым делом объявило всеобщую амнистию, возобновление аграрной реформы и конституций Каталонии, Страны Басков и, в конечном счете, Галисии, и страну снова затрясло.
И только в одном месте в Испании божественная гармония бытия казалась ненарушимой, ибо к этой весне Себастьян довел свой сад почти до совершенства.
Уже в феврале, едва зацвел миндаль, сеньор Сесил Эсперанса распорядился соорудить в своей роще, под самым старым платаном неподалеку от хрустального ручья, навес и установить стол и несколько плетеных кресел. И теперь именно здесь он принимал решения об очередных штрафных санкциях в адрес наиболее нерадивых арендаторов или об усиленном финансировании местной ячейки молодежной патриотической организации «Испанская фаланга».
Себастьян был счастлив. Он совершенно не рассчитывал на такое точное попадание, но вышло так, что именно участок сеньора Сесила оказался наиболее близок к райскому идеалу. Он часами наблюдал за сеньором Сесилом из примыкающих к его участку лавровых зарослей и… не видел изъяна.
Следуя примеру младшего брата, уже в марте перебрался в сад и капитан Гарсиа. Правда, по роду своей деятельности капитан все время находился в разъездах, и все равно каждый раз он, покрытый пылью и взмыленный, возвращался в тенистый сад с таким удовольствием, что Себастьян удовлетворенно мурлыкал и ловил себя на том, что не может дождаться момента, когда все они умрут и оценят его творение в полной мере.
А вот с женщинами было чуть сложнее. Вынужденные заниматься домом, сеньора Тереса и сеньора Лусия не могли безотрывно находиться в саду, да и подвижная темноглазая сеньорита Долорес пока все еще предпочитала своему саду общество шумных и веселых городских подруг.
Себастьян прекрасно понимал, что это – его вина и сад просто еще недостаточно совершенен, а потому стал еще более осторожен и внимателен. Он научился часами лежать в зарослях вишни, чтобы поймать мгновенную реакцию женской части семьи на какую‑либо простую и, казалось, малосущественную деталь. Нашел удобный наблюдательный пункт на огромном дубе напротив умывальной комнаты и каждое утро смотрел, как моются женщины семьи Эсперанса, искренне уверенные в этот момент в том, что никто их не видит, а значит, можно оставаться самими собой. И вот это был, пожалуй, самый полезный опыт.
Он увидел здесь почти все: и отчаяние столь веселой на людях сеньоры Лусии по поводу своих не слишком пропорциональных бедер, и слезы сеньоры Тересы, понимающей, что ее прекрасное тело никогда не будет по‑настоящему принадлежать падре Теодоро – единственному действительно любимому ею мужчине.
Себастьян смотрел, на них и улыбался. Он все лучше и лучше понимал этих женщин и уже догадывался, как помочь им при помощи языка растений, а главное, он знал, что после неминуемой смерти все это обязательно пройдет.
А потом он увидел сеньориту Долорес.
Шестнадцатилетняя девушка зашла в умывальную комнату и начала раздеваться прямо перед ним, Себастьян открыл рот, да так и застыл. Никогда еще он не видел ничего более прекрасного.
В юной сеньорите не было ни манерности, ни страха, ни тоски. Она еще не знала, насколько колоссальна сила вложенной в нее господом красоты, но она уже пользовалась ею – свободно и легко. Не смущаясь, не удивляясь и не пытаясь ни выставить ее, ни спрятать.
Лишь когда она скрылась за наполовину прикрывающей окно занавеской, Себастьян вышел из ступора, тряхнул головой и вдруг признал, что все, что он сделал для нее до сих пор, – ничтожно и на самом деле он не знает, как с ней быть. Юная Долорес абсолютно не нуждалась ни в лавре, ни в дубе, чтобы подчеркнуть свое благородство; ей не нужен был ирис, чтобы оттенить глубину и таинственность ее души, и ей не нужны были фиалки, чтобы отразить нежность, и маргаритки, чтобы выразить ее жизненную силу. Потому что в ней и так было все. С избытком.
Себастьян стал забираться на свой наблюдательный пункт каждый день, но голова, вместо того чтобы проясниться, туманилась, дыхание становилось прерывистым, а сердце начинало стучать столь оглушительно громко, что он опасался, как бы оно его не выдало. А потом сеньорита Долорес уходила, и Себастьян, цепляясь за ветки вмиг ослабевшими руками, спускался с дерева и с тоской сознавал, что, возможно, ему так никогда и не удастся создать для нее ничего достойного.
А потом случилось непредвиденное: Себастьяна поймали с поличным. Он как раз спускался с дерева после очередной безуспешной попытки понять, что следует сделать для юной сеньориты Долорес, как вдруг его жестко взяли за плечо и швырнули на землю.
Себастьян инстинктивно закрылся руками, но тут же понял, что это – не отец, ибо отец давно уже лежит в своей бочке с винным спиртом.
– Ты что, мразь, за господами следишь? – навис над ним молодой сеньор Пабло Эсперанса.
Себастьян, изображая раскаяние, жалобно замычал.
– Что ты там делал?! – рявкнул Пабло и пнул его в бок. – Отвечай, гнида!
Себастьян громко замычал, пальцем показывая на свой приоткрытый, немой от рождения рот.
– У тебя, я вижу, слишком много времени! – рявкнул Пабло, и Себастьян даже вздрогнул, так сильно напомнил ему молодой господин старого полковника Эсперанса.
– Уб‑бью сукина сына!
Сеньор Пабло принялся деловито, со знанием дела его топтать, и Себастьян так же деловито и со знанием дела вздрагивал и подвывал, уворачивался и закрывал уязвимые места руками, как вдруг поймал себя на мысли, что теперь он знает главный секрет своего молодого господина!
Эта мысль так потрясла его, что он даже перестал подвывать, и молодой хозяин совсем рассвирепел, уселся ему на грудь, сжал крепкую, черную от солнца шею руками и немного манерно поинтересовался:
– Ну, что, козел, удавить мне тебя, что ли?!
Себастьян инстинктивно ухватился за тренированные плечи молодого хозяина и немедленно отпустил. Он понимал, что может случайно, просто неосторожным движением причинить хозяину вред или даже что‑нибудь сломать, а это было нельзя. Сеньор Пабло должен был дожить до Страшного суда без очевидных повреждений.
– Нэ‑э‑э… – как можно жалобнее выдавил он. Пабло с нескрываемым удовольствием двинул садовнику в челюсть и поднялся.
– Пошли со мной.
Себастьян привстал и, сгорбив сильную спину, двинулся следом. Он уже понимал, каким следует сделать Эдем для сеньора Пабло. Теперь он видел, что молодой сеньор хочет быть суровым и страшным и отчаянно пытается придать себе вес. Но беда в том, что он еще слишком юн и незрел; в нем еще нет той абсолютной уверенности в своем превосходстве и той внутренней силы, которая была в его дедушке, и если все правильно сделать…
Себастьян внезапно остановился, и его пробил озноб.
– Ну, что встал?! – обернулся к нему Пабло. – Вперед!
Себастьяна затрясло; он уже догадывался, куда они идут.
– Вперед, я сказал! – рявкнул Пабло и ухватил его за шиворот.
Себастьян заплакал, но не подчинился и стоял, словно в землю врос.
– Я не понял, ты, урод… – прищурился Пабло. – Или из дома вылететь хочешь? Так я тебе это устрою!
Себастьян вздрогнул и заставил себя шагнуть вперед. Замер, снова шагнул и снова замер. Перед ним возвышался заросший ивняком грот, тот самый, в котором, казалось, уже целую вечность лежал его заспиртованный отец.
– Стоять, – мрачно распорядился Пабло и властно схватил Себастьяна за шиворот. – Видишь грот?
Себастьян отупело взглянул на молодого хозяина и через силу кивнул.
– Мусор убрать, пруд почистить, – сурово приказал Пабло. – Завтра приду проверю.

***

Себастьян не был возле этого грота с 10 мая 1931 года – ровно пять лет. И все это время он жил так, словно этого страшного места вообще не существует. И только поэтому чуть не упустил ключевой момент в строительстве будущего Эдема, самое последнее, завершающее звено. У Пабло уже есть свое место в саду; он выбрал его сам, выбрал со всей возможной для него любовью, и это факт, отвернуться от которого невозможно.
Теперь Себастьян стоял в самом конце длинной, за пять лет донельзя запущенной лавровой аллеи, напротив заросшего ивами пруда, за которым виднелась черная сырая утроба искусственного грота. Его трясло. Ходуном ходили руки, дрожали ноги, подгибались колени, а по спине шел такой озноб, словно сейчас был не разгар мая, а самый настоящий декабрь.
Себастьян заставил себя сдвинуться с места, на подгибающихся ногах обошел пруд и заглянул внутрь грота. В ноздри сразу же ударил запах вина, повсюду валялись обрывки газет и куриные кости, неподалеку от входа стоял не слишком новый, но вполне еще приличный диван, а с вытянутой руки псевдогреческой статуи свисали перепачканные женские панталоны.
Привыкнув к полутьме, Себастьян увидел свисающее с потолка знамя и приклеенный к бетонной, выделанной под естественный камень стене плакат с красивым и статным юношей в мундире со вскинутой в приветственном жесте рукой. Садовник вздохнул и, преодолевая внутреннее сопротивление, подошел к огромному круглому щиту с искусно вырезанной женской головой со змеями вместо волос.
Щит был сдвинут в сторону.
Внутри у Себастьяна все сжалось, но отступать он уже не хотел. Налег на щит плечом, на удивление легко открыл некогда потайной ход и пошарил справа. Лампа стояла точно там же, где и пять лет назад; спички лежали здесь же, но он уже знал: сюда ходят, и ходят часто – в воздухе витал острый и одновременно терпкий запах настоявшегося за пять лет винного спирта.
Себастьян трясущимися руками зажег спичку, засветил керосиновую лампу и сразу понял, что среднюю из трех бочек – ту самую, в которой плавал вверх ногами его отец, – трогали. Толстая деревянная пробка в самом низу бочки была забита криво, а земля возле нее превратилась в слякоть.
Он подошел к бочке, стукнул костяшками кулака в покатую дубовую стенку и прислушался. Гигантская, выше человеческого роста, бочка была еще практически полной. Себастьян сокрушенно покачал головой, задул и вернул на место лампу, вышел, притворил за собой круглый деревянный щит и выбрался на свежий воздух. Сел возле пруда на мягкую, немного влажную землю и задумался.
Он не знал, что побудило молодого сеньора Пабло выбрать именно это место во всем огромном саду, но признавал, что это, скорее всего, произошло не случайно и не без божьего попущения. И это означало, что он, Себастьян, обязан приложить все усилия для того, чтобы мятущийся, желающий выглядеть суровым и непреклонным юный сеньор Пабло обрел здесь покой и почувствовал в себе ту уверенность и силу, которой так много было у его деда и совсем нет у него самого.
Себастьян уже чувствовал, как это можно сделать. Он понимал, что никакой легкомысленности и жизнерадостности здесь быть не должно, все вокруг обязано выглядеть массивно и тяжеловесно, а потому – никаких цветов, никакого миндаля и никаких акаций. Ведущую сюда лавровую аллею следует постричь лишь слегка, так, чтобы придать ей нарочитую дикость и непокорность, к пруду можно притащить несколько больших, лучше остроугольных, необкатанных камней и обязательно – три‑четыре толстых мертвых ствола… обязательно! Но главное, поменьше света… Свет слишком правдив; он чересчур обнажает…
Себастьян вскочил на ноги и обвел окружающий его ландшафт совсем другими глазами. До него впервые дошло, что рай может быть и таким – тяжелым и сумрачным, смотря для кого делать. А если пойти дальше, то, может быть, даже ад – просто часть рая, единственно возможная для таких, как, например, его отец.
Он представил себе, что, после того, как, возвещая начало Страшного суда, протрубит труба архангела Гавриила, отец вздрогнет и откроет мертвые белые глаза…
А потом, цепляясь руками за черные края огромной дубовой бочки и разбрызгивая вокруг винный остро пахнущий спирт, выберется наружу…
А потом, впервые за много лет неподвижности и темноты, снова окажется под ярким голубым небом…
Себастьян улыбнулся, потому что следующей его догадкой была та, что после суда отец, скорее всего, с охотой вернется в свою ставшую за много лет родной бочку с нескончаемыми, пополняемыми божьей волей запасами спирта. И то, что со стороны может показаться адом, на деле будет самый настоящий Эдем.
Себастьян счастливо рассмеялся. Давно уже он не чувствовал такого облегчения.

***

В конце мая Мигель узнал, что старшему лейтенанту Дельгадо присвоили очередное звание капитана. Самого Мигеля из‑за всех этих передряг уже дважды забывали включить в очередной наградной список. Но поздравить Диего было надо, и только лейтенант хотел сходить и сделать это, как в дверь кабинета постучали.
– Да, войдите!
В дверной проем осторожно заглянул капрал Альварес.
– Господин лейтенант, – недоуменно пожал он крупными покатыми плечами. – К вам Сесил Эсперанса.
– Кто?!
– Сесил Эсперанса, – виновато, явно понимая, что такого быть не может, развел руками капрал.
– Ну, что ж, зови, – растерянно хмыкнул Мигель и откинулся на спинку стула.
Десятки раз он пытался хоть как‑то привести в законное русло то, что делает Сесил, и столько же раз его ставили на место, а теперь – надо же – сам пришел!
За дверью прокашлялись, и в кабинет вошел младший из братьев Эсперанса.
– Здравствуйте, Санчес, – пытаясь выглядеть независимым, Сесил вытащил из кармашка платок и протер очки.
«Крепко же его прижало!» – подумал Мигель.
– У нас проблемы, Санчес, – отстраненно, как бы не желая никого огорчать этим известием, произнес младший Эсперанса.
– Ну, вот, наконец‑то и у вас проблемы, – мягко улыбнулся начальник полиции, – а не только у меня.
– Вы не поняли, – покачал головой Сесил. – Я сказал, у нас проблемы.
– То есть? – непонимающе сощурился Мигель.
– Энрике Гонсалес с каторги вернулся, – Сесил невольно скривил губы. – По амнистии…
Мигель смущенно хмыкнул. К этой новости он готов не был, хотя в самом факте освобождения невиновного человека ничего дурного не видел.
– Наверное, это не так плохо… – потер он подбородок. – А в чем проблема‑то?
– Это ведь вы его посадили, – не слишком вежливо напомнил Сесил. – А он, похоже, обид не прощает…
Мигель тяжело вздохнул. На самом деле Энрике посадил алькальд, но объяснять это Сесилу он вовсе не считал необходимым.
– Вот и у меня… – продолжил Сесил, и его щека нервно дернулась вверх, – уже профсоюз организовал, народ мутит. Вы бы приняли меры, господин лейтенант.
«Раньше надо было думать», – зло подумал Мигель и мстительно улыбнулся.
– А что же вы ко мне прибежали? Или фалангисты уже не в цене? И потом, какие у вас конкретно к нему претензии? Он что, украл у вас что‑то?
– Я думаю, он готовит кое‑что похуже… – покачал головой Сесил. – И если его немедленно не посадить…
– Если у вас есть конкретные доказательства, пожалуйста, посажу, – оборвав собеседника на полуслове, поднялся из‑за стола Мигель и вразвалочку подошел к окну. – А так… без доказательств? И вообще, Сесил, он с подачи вашей семейки уже пять лет ни за что ни про что отсидел. Не хватит ли с него? А? Как вы думаете, сеньор Эсперанса?
Сесил снова дернул щекой, четко, по‑военному повернулся и, не прощаясь, вышел. Мигель проводил его взглядом и постучал в стену, отделяющую его кабинет от дежурной комнаты.
– Альварес!
– Да, иду! – отозвался из‑за стены капрал, тяжело протопал по коридору и заглянул в дверь. – Что прикажете, господин лейтенант?
– Энрике Гонсалес с каторги вернулся, – сообщил Мигель. – По амнистии.
Альварес терпеливо слушал; он знал, что это еще не все.
– И… знаешь что, Альварес… – забарабанил пальцами по столу начальник полиции. – Найди‑ка ты мне его адресок.

* * * 

Первым делом начальник полиции зашел в прокуратуру, где узнал, что амнистия коснулась бывшего конюха семьи Эсперанса лишь благодаря его хлопотам. Пока уволенный из полиции Мигель работал на маслозаводе, повторный суд снял с Энрике сугубо уголовное обвинение в похищении трупа, посчитав его недостаточно доказанным, и на конюхе осталось только то, что сфабриковали ему в Сарагосе, – участие в вооруженном антиправительственном формировании. В результате простой конюх оказался в разряде политических узников и, естественно, с приходом новой власти попал под амнистию.
Но вот вернулся он совсем иным человеком. Прокурор не знал, да и не мог знать всех деталей, но, похоже, сидевшие вместе с Энрике анархисты взяли конюха под крыло и за пять лет каторги обучили его всем азам классовой борьбы.
– Мне уже Эсперанса пожаловались… – покачал головой прокурор. – Говорят, этот козел со всех сторон их обложил, – и с батраками уже встретился, и с арендаторами поговорил, в общем, не знаю, как вы, Мигель, а я жду неприятностей.
Мигель хмыкнул. Он тоже ждал от Энрике Гонсалеса каких‑либо действий, но в отличие от прокурора его мало интересовало, сохранят ли Эсперанса свои земли и свое положение, – лишь бы никого не убили в горячке…

* * * 

Памятуя о приказе молодого хозяина, Себастьян принялся наводить порядок в гроте и вокруг него. Тряпкой вымыл каменный пол грота, притащил сетку и, стоя по грудь в мутной воде, чистил пруд до тех пор, пока в нем не осталось ничего крупнее песка. Сбегал на конюшню и, сунув конюху десять песет, взял у него лошадь и за полдня доставил к пруду четыре великолепных, прекрасной и хищной конической формы, камня. Затем взял еще одну лошадь и за оставшиеся полдня приволок толстенное, дуплистое, давно выкорчеванное им дерево.
Оно было настолько мощным, корявым и сучковатым, что пролежало возле его домика два года, и Себастьян так и не решился начать его распиливать, но здесь, возле черного жерла грота, в окружении огромных, серых, трагически устремленных в небо камней оно смотрелось просто великолепно.
Затем он привел в порядок прилегающие к фоту кусты лавра, а потом дневное светило зашло за гору Хоробадо, и Себастьян сел возле мертвого дерева и прислонился к нему спиной. Он был счастлив и уже представлял себе, как радостно и удивленно отреагируют его господа, когда после завершения Страшного суда узнают, что именно здесь, в созданной их собственным садовником части райских кущей, проведут всю предписанную им господом счастливую и беззаботную вечность.
Вдалеке послышались голоса, и Себастьян понял, что сюда идут господа – сеньор Сесил и сеньор Гарсиа, но почему они идут именно сюда, а не в свою часть сада, сообразить не мог.
– Я тебе еще раз повторю, Сесил, – твердым, размеренным голосом говорил сеньор Гарсиа. – Надо снижать арендную плату и давать право выкупа, иначе мы вообще все потеряем! Лично я со своей частью земель так и поступлю.
– А про меня и Тересу ты, значит, забыл? – раздраженно спросил сеньор Сесил. – Ведь если ты цену уронишь, нам тоже придется цены снижать!
– Я с Тересой уже говорил; она не против.
Господа подошли к гроту и сели на небольшое бревнышко возле самого пруда. Себастьян приподнялся, чтобы уйти, но любопытство взяло верх. Впервые за много лет он видел, чтобы братья были так раздражены друг другом. Нет, они оба сдерживались, но садовника было нелегко обмануть; привыкший читать по лицам мельчайшие оттенки настроения, он понимал, что накал страстей здесь нешуточный.
Перебивая друг друга, господа начали снова спорить об арендаторах и размере платы, об анархистах и этой старой двуликой потаскухе – алькальде, но договориться не могли.
– Да пойми ты, дурак! – внезапно заорал сеньор Сесил. – Если вы с Тересой это сделаете, мы не две трети потеряем; мы все упустим! До последнего акра!
– Это ты, Сесил, дурак, – не понимаешь, что времена изменились. Если сейчас не уступить, потом поздно будет. – Сеньор Гарсиа вздохнул и стал тяжело пониматься. – В общем, ты как хочешь, а мы с Тересой для себя все уже решили.
Себастьян смотрел, как завороженный. Он всей кожей ощутил, как мгновенно вспыхнул младший из братьев Эсперанса, а потом, не веря своим глазам, увидел, как сеньор Сесил вскочил с бревна, схватил лежащие на земле оставленные Себастьяном ножницы для стрижки кустов и всадил их между лопаток старшего брата.
Себастьян испуганно охнул и метнулся прочь.

***

Весть о том, что старший из братьев Эсперанса предательски убит в спину, застала начальника полиции уже в постели. Но когда Мигель на предельной скорости подъехал к ярко освещенной желтым электрическим светом усадьбе Эсперанса, там уже толклись и прокурор, и судья, и алькальд. А с террасы доносился протяжный женский вой.
– Где вас носит, Санчес? – прошипел Мигелю алькальд.
Начальник полиции отмахнулся, стремительно протиснулся сквозь толпу официальных лиц и прислуги и взбежал по лестнице на террасу. Капитан Гарсиа лежал прямо здесь, на дощатом полу. Под головой форменная куртка, руки скрещены на груди.
– Это Гонсалес, – мрачно произнес подошедший Сесил Эсперанса. – Больше некому.
Мигель прикусил губу и глянул на стоящих рядом с Сесилом обнявшихся и рыдающих Тересу и Лусию и, не желая вступать в дискуссии, повернулся к замершему неподалеку Пабло.
– Кто его нашел?
– Я, – отозвался парень.
– Где? Прямо здесь?
Пабло отрицательно покачал головой и неопределенно махнул рукой куда‑то в сторону горы.
– Возле грота… там, наверху.
Мигель сокрушенно покачал головой, осторожно перевернул уже окоченевшее тело капитана Гарсиа на бок и осмотрел разрез на рубашке, а затем и рану. Похоже, удар пришелся сверху вниз, – или убийца был намного выше, или капитан в момент убийства сидел.
– Пошли, покажешь где… – повернулся он к Пабло.
Пабло кивнул и, беспрестанно всхлипывая и на ходу утирая слезы, повел Мигеля мимо темных, лишь слегка подсвеченных луной деревьев.
Они прошли вдоль заросшей громады лавровых кустов, вышли к пруду, и Пабло показал на еле заметное в темноте лежащее возле камней бревно.
– Вот здесь.
Мигель осмотрелся, и его неприятно поразило то, насколько странно, вычурно и претенциозно выглядит окружающий ландшафт: какое‑то корявое дерево с застрявшей в мертвых узловатых ветках белой луной, темные силуэты камней, черное неподвижное зеркало старого пруда. От всего этого места буквально веяло бедой.
Усилием воли Мигель стряхнул наваждение, подошел к бревну, зажег спичку и наклонился. Заметил огромное пятно почти впитавшейся крови, подумал, что орудие убийства следует поискать в пруду, и прошел в грот. Снова зажег спичку, отметил взглядом гипсовую псевдогреческую статую с женскими панталонами на вытянутой руке, свисающее с потолка знамя и фалангистский плакат и повернулся к Пабло.
– Твое местечко?
– Да, – всхлипнул парень. – Я с утра сказал садовнику, чтобы прибрал здесь… вечером пришел, а здесь… папа лежит.
– Значит, садовник, говоришь… – задумчиво проговорил Мигель. – Ну, что ж, тогда и садовника допросим.

***

За садовником послали сразу же, но ни в его домишке, ни в саду, ни на кухне найти его не удалось. А вот огромные садовые ножницы капрал Альварес выудил из пруда буквально за полчаса. К этому времени труп уже осмотрел подъехавший местный врач, который, едва ему предъявили возможное орудие убийства, сразу же уверенно кивнул:
– Это они.
Присутствовавший на осмотре алькальд что‑то шепнул прокурору, и Мигель повернулся к официальным лицам.
– Значит, так, сеньор Рохо, давайте договоримся, что вы не будете мешать следствию.
– Но ведь уже совершенно очевидно, что это садовник! – возразил алькальд.
– Вы уже однажды… поспособствовали, – яростно напомнил начальник полиции о старом деле Энрике Гонсалеса, и алькальд обиженно поджал губы.
Мигель и сам уже думал, что без мальчишки в этом деле не обошлось, но хвататься за самую простую и очевидную версию не торопился.
Да, самым первым подозреваемым был садовник Себастьян Хосе. Он совершенно точно был на месте убийства еще сегодня утром и весь день до позднего вечера, по словам конюхов, возил в сторону грота какие‑то бревна и камни. И, как ни крути, он мог быть на месте убийства как раз в то время, когда, по приблизительным оценкам врача, погиб сеньор Гарсиа. Кроме того, убийство было совершено принадлежащим ему садовым инструментом, а сам он бесследно исчез.
Но не следовало пренебрегать и фигурой Энрике Гонсалеса. То, что анархисты не брезгуют индивидуальным террором, начальник полиции знал давно. И вопрос был только в том, посчитал ли Энрике Гонсалес необходимым устранить одного из членов семьи, владеющей большей частью окрестных земель, а заодно и свести свои личные счеты.
Однако если вспомнить, что мотива у недоразвитого паренька не было и быть не могло, а Энрике вполне мог достичь своих целей и менее рискованным способом и уже начал это делать при помощи недовольных батраков и арендаторов, то же самое дело поворачивалось совсем по‑другому.
Как ни расстроены были сеньора Тереса и сеньора Лусия, Мигель все‑таки допросил их обеих и уже выяснил, что как раз этим вечером, часа за два до убийства, между братьями случилась грандиозная ссора по поводу имущества, и сеньора Тереса с трудом выпроводила мужчин в сад – подышать свежим воздухом и успокоиться.
По словам Сесила, он почти сразу же вернулся в дом, а Гарсиа и впрямь отправился погулять – один, вот только свидетелей этому не было. А если вспомнить, как неведомый убийца помог старому полковнику поскорее уйти на тот свет, едва тот задумал оставить Сесила без наследства…
– Так вы будете принимать меры или нет? – оторвал начальника полиции от размышлений Сесил Эсперанса.
Мигель задумчиво взглянул на главного из трех претендентов на оставшееся наследство и кивнул:
– Разумеется, сеньор Эсперанса. Вы арестованы.

* * * 

Решение начальника полиции произвело эффект разорвавшейся бомбы. Сесил начал кричать, что Санчесу нужно больше этими чертовыми анархистами заниматься, вместо того чтобы компрометировать приличных людей. Прокурор совершенно искренне пообещал Мигелю второе и теперь уже окончательное отстранение от должности, алькальд взывал к разуму, но на этот раз Мигель был непреклонен.
– Хватит, господа, – оборвал он возмущенный ропот. – У вас есть право оспорить мое решение, но ближайшие сутки, по меньшей мере до тех пор, пока эксперт из Сарагосы не проведет самое детальное исследование тела сеньора Гарсиа, Сесил Эсперанса проведет в камере. А теперь я всех прошу выйти.
Он выпроводил всех из комнаты, в которой лежал мертвый капитан Гарсиа, и, суеверно опасаясь в третий раз пережить пропажу мертвого тела из дома Эсперанса, установил у дверей караул.
– Никого не пускать, Альварес, – жестко распорядился он. – Особенно родственников.

* * * 

Себастьян видел почти все. Он видел, как рыдающий Пабло протащил мимо него тело своего отца и как на террасе дома Эсперанса в течение получаса собрались лучшие люди города. Он видел, как Хуанита, Кармен и конюх Фернандо обходили сад, безуспешно пытаясь его отыскать. Он видел, как затем все, включая сеньора Сесила и начальника полиции, спешно спустились во двор и тут же разъехались на своих красивых новеньких машинах. И он видел, что окна тщательно закрыли, а двое полицейских остались у дверей.
Это было самое худшее, что могло случиться. Тогда, около четырех часов назад, Себастьян был настолько потрясен случившимся у него на глазах братоубийством, что даже не сразу сообразил, какой уникальный случай ему представился. Уже сегодня, сейчас, не откладывая, он мог похоронить покойного сеньора Гарсиа на его практически законченном участке Эдема. Но Пабло наткнулся на тело раньше, и теперь задача достойных похорон сеньора Гарсиа казалась почти невыполнимой.
Себастьян подкрался к самому дому и притаился неподалеку от террасы. Полицейские курили, разговаривали и от дверей уходить не собирались. Собственно, не спал весь дом. В комнатах обеих сеньор горел яркий электрический свет, постоянно бегали слуги то за водой, то за нюхательной солью, и рассчитывать пройти незамеченным было бы глупо.
Себастьян разочарованно всхлипнул. Давным‑давно, когда отец наказал его за пятиконечную клумбу, он сам оказался в двух шагах от смерти и прекрасно запомнил это бредовое состояние, когда ты даже не знаешь ни кто ты, ни что происходит. И теперь он обязан был сделать все, чтобы сеньору Гарсиа не пришлось плутать в поисках своей части Эдема, когда господь скажет последнее слово.

* * * 

Первым делом, сразу после того, как он отправил Сесила Эсперанса в камеру, Мигель задержал Энрике Гонсалеса. Он взял его еще до рассвета, прямо в постели с какой‑то бабой, тепленьким, но никаких преимуществ от эффекта неожиданности не получил. Все еще слишком похожий на Христа Энрике Гонсалес ни в чем признаваться не собирался.
– Не надо, начальник, – жестко улыбнулся он. – Я – марксист, и уголовного дела на себя не возьму. А насчет земли, так Сесил все верно говорит. Отнимем мы у них землю; хватит этим Эсперанса кровь народную пить!
Мигель задал еще несколько вопросов и с изумлением отметил, насколько изменился бывший конюх. Отсидевший ни за что пять лет, Энрике теперь превосходно разбирался в процессуальных терминах, сыпал в ответ на обвинения лозунгами о солидарности рабочего класса и неизбежности всемирной революции и экспроприации средств производства и явно чувствовал себя по меньшей мере равным начальнику городской полиции.
Совершенно обескураженный таким поворотом, донельзя растерянный, Мигель проспорил с ним часа полтора и признал: без толку. И в пять утра он отправил Гонсалеса обратно в камеру, а сам, как раз к рассвету, вернулся в усадьбу Эсперанса.
Сейчас, при свете солнца, место совершения убийства уже не выглядело столь мрачно, но все еще оставалось чересчур претенциозным. Впрочем, отвлекаться на красоты пейзажа Мигель никакого права не имел, а потому просто размял уставшую за ночь спину и принялся исследовать окрестности более основательно.
Он почти сразу обнаружил в гроте спрятанную за круглым деревянным щитом с вырезанной Медузой Горгоной потайную комнату, но там, кроме лампы, коробка спичек и трех огромных бочек с винным спиртом, ничего не оказалось.
Затем он исследовал кровавое пятно и бревно и достаточно быстро понял, где именно сидел сеньор Гарсиа, когда его ударили в спину. Он даже отыскал место, где лежали ножницы. Кто‑то наступал на них, и отпечаток лезвий, ручек и даже болта в центре просматривался на влажной земле вполне отчетливо.
Более того, Мигель совершенно точно выяснил, что на бревне рядом с сеньором Гарсиа сидел кто‑то еще! Здесь были отпечатки двух пар обуви, и только одна из них могла принадлежать покойному капитану. И наконец, Мигель обнаружил, что и это не все и за мертвым корявым деревом кто‑то прятался, причем достаточно долго, – отпечаток его колена в рыхлой влажной земле был весьма глубок.
Мигель мысленно реконструировал возможные события и с некоторыми натяжками предположил, что заговорщиков было как минимум двое. Один отвлекал сеньора Гарсиа разговорами, а второй ждал за деревом. И когда пришло время, тот, что скрывался за деревом, вышел и ударил Гарсиа в спину садовыми ножницами.
Реконструкция была пока достаточно приблизительной, но здесь Мигель рассчитывал на помощь вызванного из Сарагосы медэксперта. Глубина и расположение раны могли ответить на вопрос о физической силе и опытности убийцы, не левша ли он, под каким углом и с какого расстояния ударил, мог ли забрызгаться кровью, и это было бы уже кое‑что.
За работой Мигель даже и не заметил, как пролетело время, и провозился до обеда, а когда вернулся в дом, Тереса и Лусия уже стояли возле тела. Мигель с неодобрением взглянул на капрала Альвареса, поймал его виноватый взгляд и отправился в город утрясать дело с прокуратурой. Эксперта все не было, а тем временем первые сутки задержания Сесила Эсперанса и Энрике Гонсалеса уже наполовину истекли.
Некоторое время он проторчал в прокуратуре, затем заглянул к алькальду и, разумеется, тут же с ним сцепился. Эта продажная шкура думала только о своем реноме перед избирателями и нормально работать явно не собиралась. А потом за ним прибежал дежурный, и Мигель с ужасом узнал, что медэксперт уже часа два как приехал и ждет его в усадьбе Эсперанса.
Он вскочил в свою изрядно побитую за пять лет «Испано‑суизу» и в мгновение ока оказался в доме Эсперанса, и все‑таки не успел – эксперт уже работал.
Мигель досадливо крякнул, стараясь не скрипеть, прошел в комнату с телом Гарсиа на огромном, покрытом розовой клеенкой столе и встал рядом с экспертом.
– Лейтенант Санчес, – вполголоса представился он. – Это я вас приглашал.
– Я понял, – также вполголоса отозвался эксперт. – Я только одного не пойму, его что, на жаркое пустить хотели?
– Кого? – так и не сумел сообразить, о чем, собственно, речь Мигель.
– Труп, вот кого, – язвительно отозвался эксперт. – Или это обычай такой местный?
– Какой обычай? – насторожился Мигель. – Что конкретно вы обнаружили?
– Вот… – показал медэксперт скальпелем на какие‑то буро‑зеленые лохмотья на дне сверкающего никелем неглубокого лотка.
Мигель наклонился.
– Что это?
– Корица, лавровый лист, шалфей, – начал монотонно перечислять медэксперт, – миндальные листья и, кажется, черный перец…
– И где это было? – нахмурился Мигель. Он совершенно точно помнил, что обыскал карманы убитого со всей возможной тщательностью.
– Во рту, вот где…
У Мигеля подкосились колени. Трудно сказать почему, но он сразу же вспомнил уложенную на колени старого полковника книгу, сломанную над недвижным телом сеньора Ансельмо орхидею, свирепо разбросанные по всему склепу розы из гробницы сеньоры Долорес…
– Господи! – охнул он. – Это же садовник!
– Кто‑кто? – заинтересовался эксперт.
– Подождите, – отмахнулся Мигель, – я сейчас…
Явный растительный характер всех этих мелких деталей теперь сложился в его голове в одно целое, и связать их все между собой мог только один человек – тот, для которого растения и были главным смыслом бытия.
В эту минуту Мигель совершенно не задумывался о том, что пять лет назад садовник был слишком еще мал, чтобы вытащить сеньору Долорес из склепа и почти придушить здоровенного сеньора Ансельмо. Он совершенно не отдавал себе отчета в том, что ему никогда не суметь придумать этому угловатому коренастому мальчишке сколько‑нибудь убедительный и внятный мотив. То, что предстало перед ним сейчас, затмило все.
Мигель выглянул в окно. Солнце уже давно село, но он знал: если выпустить сеньора Сесила Эсперанса и Энрике Гонсалеса до истечения первых суток, скандала можно будет избежать.
Мигель выбежал из комнаты, отпихнул загородившего дорогу Альвареса, сбежал по гулким ступенькам и метнулся к машине. Завел мотор и на предельной скорости помчался в город. Перевалил через бугор, выскочил на грохочущий деревянный мост, как вдруг заметил впереди нечто непонятное и резко ударил по тормозам.
«Испано‑суиза» засвистела, заверещала, заскользила по желтому от электрического света фар, гладкому дощатому настилу моста, но было уже поздно. Мигеля резко бросило грудью на баранку, встряхнуло, оторвало от сиденья и швырнуло головой в лобовое стекло…

***

Придорожные кусты зашевелились только спустя минуту или даже больше, и из них на дорогу вышли двое. Некоторое время они сомневались, а стоит ли подходить вообще, но все‑таки решились и, воровато оглядевшись по сторонам, подбежали к машине.
За ворот стащили безжизненно свисающее с капота тело на дощатый настил, несколько раз не без удовольствия пнули в живот и в голову, а затем подняли за руки и за ноги, подтащили к перилам и с размаху швырнули вниз, на торчащие из бурлящей воды камни. Затем сдвинули машину назад, вытащили прижатое передними колесами бревно, с кряхтением подняли его на плечи и потащили в лес.
– А если этот козел живой? – спросил тот, что шел впереди.
– Плевать, – хмыкнул второй, – главное, чтобы его на службе не было. А здешний алькальд человек понимающий, напрасно Энрике держать не станет. Вот увидишь.
Сидящий под мостом Себастьян выглянул и проводил незнакомцев взглядом, а потом недоуменно посмотрел вниз. Полицейский лежал в бурлящей воде головой вниз, точь‑в‑точь как его отец тогда, в бочке…
Себастьян недовольно всхлипнул и вразвалку побежал вниз, к реке. Ухватил полицейского за ворот и вытащил из воды. Всмотрелся в разбитое окровавленное лицо, прислушался к дыханию, а затем схватил его за мундир и штаны, подтащил к берегу, рывком взвалил на плечи и так же вразвалочку побрел вверх.

***

Когда этим утром пришедшие к дому Эсперанса бывшие офицеры сказали, что неплохо бы с почестями похоронить Гарсиа на воинском кладбище, среди своих, Себастьян понял, что другого шанса у него не будет. Где расположено воинское кладбище, он не знал, а значит, найти его, чтобы перетащить сеньора Гарсиа обратно в сад, будет трудно. Но главное, он отчаянно боялся, что и сеньор Гарсиа не найдет дороги домой после Страшного суда.
И тогда его озарило.
Себастьян метнулся в предназначенную для мертвого капитана часть будущего райского сада и принялся рвать все, что там росло, по два‑три листочка. Он совершенно точно знал, что сеньор Гарсиа обязательно вспомнит, куда ему следует идти, если обнаружит все составляющие своего сада у себя. Главное, чтобы он их обнаружил.
Затем садовник побежал к дому, и бог снова помог ему. Большой толстый полицейский как раз открыл дверь и почтительно отошел в сторону, чтобы слуги под руководством сеньоры Тересы могли занести цветы. Себастьян дождался, когда Хуанита и Кармен выйдут за очередной партией цветов, нарвал огромный букет и пристроился позади кухарок.
Кроме убитого капитана, в комнате не было никого. Себастьян дождался, когда женщины поставят цветы в огромные фарфоровые вазы, расправят их и выйдут, и бросился к телу. Тут же понял, что в карманы могут и заглянуть, и, с трудом разжав челюсти капитана пальцами, сунул ему в рот все, что собрал. Теперь он был спокоен. Не заметить листья в собственном рту не сумел бы никто.
Так же стремительно он проскользнул мимо стоящего на террасе толстого полицейского, сбежал по лестнице и в мгновение ока скрылся в зарослях вишни у самой террасы. Но счастлив оставался недолго.
Уже минут через пять Себастьян начал сомневаться в том, будет ли этих листьев достаточно и не следует ли попытаться все‑таки похитить и это тело. А еще через пять минут на террасу в окружении щебечущих Кармен и Хуаниты выбежала встревоженная сеньора Тереса, и его снова принялись искать по всему саду. И тогда Себастьян вздохнул и, крадучись и прячась за кустами, пришел в единственное надежное место, которое знал, – под мост.

***

Главный полицейский оказался довольно тяжелым, и уже метров через двести Себастьян совершенно взмок, но останавливаться, чтобы перевести дыхание, не хотел. Он хорошо изучил тех, кто приходит в дом Эсперанса, и совершенно точно знал: кто‑кто, а полицейский действительно заботится об этой семье и даже по‑своему защищает ее, а что полезно семье Эсперанса, то полезно и будущему саду.
Впереди показалась окраина города, и на пути Себастьяна стали встречаться редкие прохожие, но все они, как один, завидев на темной улице черную фигуру с безжизненным телом на плечах, шарахались в сторону. А потом перед ним выросло здание участка полиции, и Себастьян аккуратно уложил главного полицейского на крыльцо и постучал в дверь.
За дверью послышались шаги, и только Себастьян решил, что пора уходить, как сзади послышалось сдавленное дыхание, и его властно взяли за плечо. Он дернулся, попытался вырваться, и его тут же подбили под ноги и уложили носом в каменную мостовую.
– Лежать, сволочь!
Себастьян шмыгнул разбитым носом и вывернул шею. Над ним нависали двое рослых полицейских.

Часть IV

Первым делом дежурный полицейский вызвал врача и капрала Альвареса. И едва старый, опытный капрал увидел избитого до бесчувствия лейтенанта Санчеса, а затем того самого садовника, чьи ножницы он не далее как сегодня утром выловил из мутного теплого пруда и которого весь день безуспешно отлавливали трое полицейских и вся прислуга дома Эсперанса, судьба Себастьяна оказалась предрешена.
Садовника с пинками заволокли в камеру, и начался допрос. Нет, капрал, конечно же, знал, что этот не по годам крепкий мальчишка нем как рыба, но удержаться не мог.
– За что ты его?! – стучал садовника головой о стену почти невменяемый от ярости Альварес. – Говори, гаденыш!
Но гаденыш только испуганно всхлипывал и таращил круглые, до идиотизма наивные глаза, а потом обмяк и вообще перестал на что‑либо реагировать, и капрал, плача от собственного бессилия, выпустил арестанта и, отмахнувшись от встревоженного состоянием их обоих конвойного, побрел умываться.
Альварес впервые столкнулся с чередой столь бессмысленных преступлений, как те, что произошли в доме Эсперанса. Более того, впервые за всю историю города здесь подняли руку на полицейского. И впервые за много лет безупречной, наполненной смыслом и пониманием своего долга службы капрал вдруг почувствовал себя старым и ни на что не годным.

***

Больше Себастьяна не трогали. На следующее утро в холодной металлической двери лязгнуло квадратное окошко, и на выступающей внутрь подставке оказалась исходящая сытным духом глубокая тарелка.
– Вставай, Эстебан! Завтрак! – громко оповестили его из‑за двери.
Себастьян привстал с дощатых нар и застонал – болело все: и руки, и ноги, и ребра, а больше всего – голова.
Собравшись в комок, он все‑таки поднялся и проковылял к двери. Принюхался и жадно схватил тарелку – это была самая настоящая бобовая похлебка! В доме Эсперанса он в последнее время большей частью перебивался фруктами – лучшие остатки расхватывали те, кто был ближе к господской кухне.
Себастьян стремительно съел все, что принесли, вытер кусочком хлеба остатки влаги на дне, поставил тарелку обратно и, почувствовав себя гораздо лучше, подошел к широкому и низкому окну. Прутья решетки стояли достаточно далеко один от другого, но голова в них – он проверил – не проходила.
Садовник внимательно обошел камеру, осмотрел прорубленную в бетонном полу дыру для естественных нужд, затем нацарапанные на стенах надписи и рисунки, подолгу задерживаясь возле рисунков, подтянулся на прутьях решетки, пытаясь выяснить, можно ли разглядеть отсюда что‑нибудь, кроме каменного забора и вытоптанного, без единой травинки двора, и снова улегся на нары.
Себастьян уже понял, что полицейские думают, будто это именно он побил их начальника, но верил в хороший исход. Но прошел день, за ним второй, а потом и третий, и четвертый, и пятый, и ничего не случалось. Его не били, не выводили на допросы и прогулки; им вообще не интересовались! А потом началось непонятное.
Где‑то к обеду за ярко освещенным полуденным солнцем высоким каменным забором полицейского участка послышался гул. Это были люди, много людей, очень много… Затем гул затих, и Себастьян услышал беспорядочную стрельбу. А потом по коридору затопали десятки ног, и тяжелая железная дверь со скрежетом распахнулась.
Забившийся в самый угол камеры Себастьян испуганно вжался в стену.
– Эй, товарищ! – оглушительно громко крикнул вошедший. – Выходи!
Это был похожий на Христа конюх Энрике. Он стоял в дверях, щурил дерзкие, горящие праведным огнем глаза и отчаянно пытался разглядеть в этой кромешной тьме хоть кого‑нибудь.
Себастьян неуверенно встал и прижался спиной к стене. На какой‑то миг ему даже показалось, что он снова маленький одиннадцатилетний мальчик и там, за толстыми каменными стенами, его ждет отец, чтобы наказать за то, за что прикажут наказать полицейские.
– Ну же! – подбодрил Энрике и шагнул вперед. – Давай, товарищ!
Он взял Себастьяна за руку и потащил за собой по коридору, мимо множества распахнутых настежь дверей – и на улицу.
Солнце ударило по глазам, и Себастьян зажмурился. И тут же вокруг него раздался оглушительный рев огромной толпы.
Себастьян с трудом приоткрыл глаза и увидел капрала Альвареса. Залитый кровью старый толстый полицейский стоял на коленях у входа в участок и покачивался.
– Бей фашиста! – заорал кто‑то высоким, пронзительным голосом, и сразу же из толпы кто‑то выскочил и ударил капрала длинным гладким черенком по голове.
Толпа взревела.
Капрал покачнулся, но устоял.
Себастьян впился глазами в происходящее. Ничего подобного он не видел за всю свою жизнь!
Время от времени из окружившей капрала толпы кто‑нибудь выбегал и бил полицейского куда и чем хотел: вилами, черенком, ножкой от стула… Кровь уже залила капралу лицо, быстро капала на грудь, стекала меж лопаток по спине; один глаз у него висел на щеке, а обе руки, которыми он вначале прикрывал голову, были перебиты и теперь безжизненными плетьми свисали вниз.
Себастьян попятился назад, пока не уперся в раскаленную солнцем стену участка; он ничего не понимал.
– Посторонись! – крикнули ему, и он отшатнулся.
Хлопнула дверь, и мимо протащили ворох бумаг, еще один и еще… Из разоренного полицейского участка все выносили и выносили целые кипы уголовных дел в коричневых картонных папках, а площадь уже застилал едкий бумажный дым.
Себастьян икнул и с расширенными от ужаса глазами помчался прочь от этой тюрьмы, от этой площади и от всего этого страшного города – к себе, в усадьбу.

***

Мигель проснулся от шума, но установить его источник не сумел и попытался открыть глаза. Впереди что‑то искрилось и мерцало, но что это, он сообразить не мог.
– Эй… – позвал он и даже испугался – таким чужим показался ему собственный голос.
– Иду‑иду, господин лейтенант, – тут же раздался неподалеку мелодичный женский голос. – Как вы себя чувствуете?
Голос показался знакомым.
– Кто вы?
– Это же я, господин лейтенант, Фелисидад Альварес…
– А где капрал? – удивился Мигель и все‑таки сумел открыть один глаз. – И почему вы здесь? Где я?
– Игнасио на службе, а вы у нас дома, – склонилась над ним жена Альвареса и вдруг испугалась. – Не вставайте! Вам нельзя…
– Послушайте, донья Фелисидад, – попытался объяснить Мигель. – Мне обязательно надо в участок. Хотя… может быть, вы знаете… Сесила Эсперанса отпустили?
– Да, господин лейтенант, сразу же.
– Это хорошо, – с облегчением выдохнул Мигель. – А этого… Гонсалеса?
– Тоже, – печально вздохнула Фелисидад.
В груди у Мигеля появилось, да так и осталось предчувствие чего‑то прекрасного.
– Неужто и садовника взяли? – осторожно поинтересовался он.
– Взяли… Игнасио его прямо возле вас арестовал, с поличным…
Мигель замер. Он вдруг поймал себя на том, что не помнит, что именно с ним произошло.
Вроде как ехал по мосту, доски еще гремели, а потом удар – и все.
– Где взяли, на мосту?
– Нет, господин лейтенант, прямо возле участка, – подсела рядом Фелисидад. – Давайте я вам повязочку сменю…
– Черт! – выругался Мигель. – Ничего не помню… И все‑таки… а почему я у вас?
Жена капрала на секунду замерла и вдруг заплакала.
– Что с вами, Фелисидад?! – приподнялся с подушки Мигель. – Что? Что случилось?! Да говорите же вы, наконец!
– Война, господин лейтенант, – всхлипнула Фелисидад. – Уже восьмой день, как война…

***

Поверить в то, что страна охвачена гражданской войной и уже вовсю полыхает, Мигель не мог долго, минут пятнадцать. Он потребовал свежих газет, но сообразил, что читать все равно не сможет. Попросил поставить рядом с кроватью радиоприемник, превозмогая боль, принялся крутить ручку, и в следующие четверть часа новая реальность обрушилась на него со всей беспощадностью.
Судя по беспрерывно сообщаемым подробностям, военный мятеж спровоцировало убийство главы правой оппозиции Кальво Сотело. Мигель едва заметил это событие – все его силы и все его внимание занимало тогда дело садовника. Но для правых патриотов это был серьезный удар, а главное, достаточный повод, чтобы сказать: «Все! Хватит с нас вашей демократии! Натерпелись!»
Уже через четыре дня, 17 июля 1936 года, в Марокко вспыхнул генеральский мятеж, а 18 июля весть об этом распространилась по всей Испании со скоростью верхового пожара, и гарнизоны стали вставать под ружье один за другим.
Понятно, что в Мадриде к этому оказались готовы лучше других, и преданные правительству отряды милиции блокировали казармы и заставили военных сдаться менее чем за сутки. В Барселоне на это уже понадобилось 36 часов плюс несколько тысяч ранеными и убитыми. А вот Наварра и Арагон почти целиком примкнули к мятежникам.
Мигель принялся крутить ручку приемника, наткнулся на призыв коммунистов последовать примеру республиканского флота, где простые матросы уже повыбрасывали за борт своих профашистски настроенных офицеров, затем, сгорая от нетерпения, выслушал страстные выкрики какой‑то Пассионарии о том, что «они не пройдут», и наконец‑то отыскал немецкую радиостанцию.
Соседи по Европе выражались корректнее и точнее, а главное, по существу. Немецкий комментатор педантично и размеренно перечислил восставшие города и провинции, назвал фамилии генералов Мола, Франко и Кейпо де Льяно и точно сообщил имя руководителя мятежа – не так давно амнистированного правительством генерала Хосе Санхурхо.
Мигель стиснул зубы и смачно выругался. Генерал Санхурхо явно не желал помнить, как Республика уже однажды простила его за монархический мятеж. Хорош был и беспрерывно клявшийся в верности ценностям демократии Франко.
А затем комментатор сообщил о прибывшем в Севилью из Африки и состоящем из марокканцев‑кабилов и бойцов Иностранного легиона десанте, и Мигеля буквально затрясло.
Он прекрасно помнил, какой дикой и беспощадной резней закончилось использование Иностранного легиона в Астурии в 1934 году, и хорошо понимал, что начнется, когда так до конца и не покоренные Испанией мстительные марокканцы ворвутся в наполненные слабыми мужчинами и аппетитными белыми женщинами города.
– Господи! – охнул Мигель, и вдруг по его спине пробежал холодок. – Слушай, Фелисидад, а у нас‑то в городе что происходит? Кто за все отвечает?
– Энрике Гонсалес за все отвечает, – поджала губы женщина. – С самого утра на площади беснуются…
– Энрике?! – охнул Мигель. – А капитан Диего Дельгадо где? С кем он? Кто вообще за порядок отвечает? И где алькальд, где прокурор, где вообще все?!
– Не знаю, господин лейтенант, – покачала головой донья Фелисидад. – Я так слышала, в казармах позавчера стрельба была, а сейчас… даже не знаю, что сказать.
Мигель попробовал встать, но застонал от резанувшей все тело боли, откинулся на подушку и закрыл глаза. Еще никогда в жизни он не был таким беспомощным и уязвимым.

***

Вернувшись домой, Себастьян первым делом кинулся спасать цветы – за все то время, что он сидел в полицейском участке, их не полили ни разу. Затем он побежал доводить до конца дело, начатое на участке молодого сеньора Пабло. И лишь к вечеру предстал перед господами и принялся жестами объяснять, что его отпустили.
Но господ это, казалось, не интересовало; Эсперанса всей семьей выносили из дома семейные реликвии и ценности и бегом оттаскивали завернутое в скатерти столовое серебро, китайский фарфор и бесчисленные золотые безделушки к вырытой Сесилом и Пабло в самом центре сада яме.
И только когда на террасе появился взмокший, с дикими, черными от возбуждения глазами сержант, который сообщил, что капитану Дельгадо удалось переломить ход боя и анархисты отступают, что‑то мгновенно поменялось. Сеньор Сесил и сеньор Пабло бросили все, вынесли из дома новенькие немецкие винтовки и, не обращая внимания на женский вой, исчезли в навалившейся на землю темноте.
Себастьян проводил их взглядом и бегом вернулся достригать ведущую к гроту ярко освещенную полной луной лавровую аллею. Он просто обязан был себя чем‑то занять и чувствовал себя так, что, казалось, остановись он хоть на секунду, и сердце замрет и разорвется.

***

Он работал всю ночь – стремительно и как‑то особенно вдохновенно. Стрельба то приближалась, то отдалялась, но это лишь подстегивало садовника, и длинная лавровая аллея, ведущая к участку молодого сеньора Пабло, приобретала дивные, нигде и никем ранее не виданные очертания.
И когда наступило утро, Себастьян вернулся в самое начало аллеи и в восхищении замер. Изрезанные ножницами ветви, словно подхваченные вихрем, устремлялись вперед, вели, подхватывали, несли каждого стоящего на этом месте вольного или невольного зрителя к вырубленному в холме холодному бетонированному гроту, словно делая его центром всей вселенной.
Себастьян расслабленно улыбнулся. Он знал, что именно здесь совсем‑совсем скоро молодой сеньор Пабло обретет вечное райское блаженство.
Теперь оставалась только одна задача: проследить, куда будет ходить с цветами сеньора Лусия, и основательно и неторопливо подготовить перевоз тела покойного капитана в сад.

***

На следующий день Мигеля навестил местный врач сеньор Анхелио Рамирес. Он внимательно осмотрел избитого начальника полиции и сообщил, что у него разбито колено, а также сломаны два ребра и левая рука. Но беспокоило врача не это, а возможность внутренних повреждений, точно диагностировать которые в таких условиях он не брался.
– Вам в Сарагосу надо выбираться, Мигель, – мрачно вздохнул он. – А вот как… это я вам не скажу.
– А кто в Сарагосе? – поинтересовался Мигель.
– Военные, – вздохнул врач. – Но дело не в этом; вас они, пожалуй, не тронули бы… Просто проехать не удастся. Возле моста держит оборону капитан Дельгадо, а с этой стороны – анархисты. Не пропустят.
– А в городе кто?
– Энрике… – криво усмехнулся врач. – Помните такого? Он как на штурме казарм зубы обломал, так теперь на гражданских отыгрывается; все тайных фашистов ищет.
– И что? – насторожился Мигель.
– Да уже человек двадцать расстрелял…
Мигель охнул:
– Самосуд?! А куда же мои ребята смотрят?!
Врач горестно вздохнул и опустил голову.
– Нет ваших ребят, Мигель, – тихо произнес он. – Кого убили, а кто сбежал… вот так. Да и что они могут против такой силы?
Мигель мгновенно взмок и попытался спустить ноги с кровати.
– А что же вы… молчали?! Помогите! Помогите встать, я сказал!
Тело пробила жуткая боль, Мигель застонал и снова откинулся на подушку.
– Лежали бы вы, господин лейтенант, – заботливо прикрыл его простыней сеньор Анхелио. – А то в городе еще один труп появится; это я вам как врач говорю.

***

Тело покойного капитана Себастьян перезахоронил чудом – в городе уже не просто стреляли; это была целая канонада. Церемониться было некогда, а потому он вскрыл семейный склеп ломом, легко сбросил на пол мраморную крышку с длинной, перечисляющей все награды и регалии сеньора Гарсиа надписью, не без труда вытащил крупное, уже начавшее распухать тело из гробницы и аккуратно усадил покойника в большую, хорошо смазанную садовую тачку.
Он, конечно, немного пах, но Себастьян знал, что запах исчезнет, когда протрубит труба архангела. Главное, остаться незамеченным сейчас.
Но когда Себастьян на удивление быстро, в течение двух‑трех часов, доставил тело к мосту, он обнаружил, что опоздал. На этом, со стороны города, берегу лежали и сидели за камнями люди с черно‑красными бантами и флагами, а на том, со стороны усадьбы, виднелось множество солдат в зеленоватой военной форме.
Он удивленно всхлипнул и принялся ждать, но прошла ночь, за ней день, потом еще ночь, с обеих сторон все время лениво постреливали, а затянувшееся противостояние так ничем и не разрешалось. Укрытый ветками покойник распухал все сильнее и привлекал к себе мух со всей округи, а мост так и оставался недоступен. И тогда садовник пожал плечами, сбросил мешавшие проходить сквозь кусты ветки и осторожно, стараясь не перевернуть тачку, стал спускаться к реке.
Сопровождаемый вибрирующей черно‑зеленой тучей и почти беспрерывной ленивой перестрелкой, на глазах у совершенно ошалевших от такой наглости анархистов, он выкатил тачку с телом к мосту и, гремя колесами по рассыхающимся доскам, повез необычный груз на ту сторону реки.
Выстрелы умолкли почти сразу. И солдаты, и анархисты очумело смотрели, как спокойно и важно рассевшийся в садовой тачке усыпанный орденами и окруженный тучей зеленых мух капитан пересек линию фронта, свернул на глубокую козью тропу и растворился в зарослях ивняка. И лишь когда спустя минуту или две шок прошел, анархисты вдруг поднялись во весь рост и, не обращая внимания на растерянный, беспорядочный огонь с той стороны, пошли в атаку.

***

Когда Себастьян подготовил могилу и аккуратно, по уже сложившейся традиции, сидя, похоронил капитана Гарсиа, стреляли почти совсем рядом.
Себастьян прислушался и предпочел благоразумно убраться подальше в сад. У него была еще уйма работы, а теперь, когда он закончил стричь лавровую аллею для сеньора Пабло, достойно похоронил капитана и начал продумывать расположение растений второго плана, выстрелы скорее отвлекали, чем помогали творить. Но потом в саду появился человек с охотничьим, обвязанным красно‑черным бантом ружьем, и Себастьян был вынужден прервать работу – так далеко в сад чужие еще не заходили.
Человек был небрит, оборван, массивен и коренаст. Он расхаживал с уложенным на плечо ружьем вдоль по лавровой аллее и, недоуменно глазея по сторонам, курил тонкую ароматную сигаретку – именно такие начала курить после смерти отца сеньора Тереса.
Себастьян высунулся из кустов и принюхался – это определенно были те самые сигареты. А ружье… он вгляделся и задумчиво почесал затылок – это было чудом избежавшее реквизиции старинное кремневое ружье старого полковника. Именно с этим ружьем ныне покойный господин некогда бегал по усадьбе, шаркая ногами и бессильно грозя всех перестрелять.
Садовник не знал, как все это объяснить, и даже когда от дома Эсперанса донесся протяжный женский крик, у него и в мыслях не возникло пойти и вмешаться в господские дела – за это всегда наказывали, и наказывали сурово. Но затем совсем неподалеку зашумели, загоготали и, судя по звуку, разорвали что‑то полотняное, и Себастьян не выдержал и высунул нос из кустов.
Прямо вдоль по аллее огромный гогочущий бородач силой тащил сеньориту Долорес. Девушка вырывалась, кричала, плакала, но это, похоже, только раззадоривало бородача, и с каждым шагом он становился только веселее и веселее.
Сеньорита Долорес рванулась еще раз, оставила в руках бородача изрядный кусок платья и помчалась вдоль по аллее. Себастьян испуганно снова спрятался в кусты, а когда выглянул, ее уже снова поймали и силой тащили прямо к нему.
Себастьян замер. Он очень рассчитывал, что все как‑нибудь обойдется. Появится сеньор Сесил или сеньора Тереса, и бородач поймет, что ошибся и что с благородной сеньоритой так поступать нельзя. Но никто не приходил, а бородач все приближался.
Он подошел совсем близко и теперь просто подхватил брыкающуюся сеньориту Долорес и, гогоча и выбирая взглядом удобное место, прорывался сквозь линию кустов – прямо напротив Себастьяна. Скользнул взглядом по нему, на секунду удивился, а потом рассмеялся и потянулся к висящему на поясе ножу.
Себастьян испугался так сильно, что у него подогнулись колени, и, словно отталкиваясь от этого кошмара, он выбросил руки вперед, и его отточенные до состояния бритвы садовые ножницы вошли бородачу в живот.
Мужчина выкатил глаза, что‑то пробормотал, недоуменно посмотрел вниз, на мгновенно ставшую бурой рубаху, покачнулся, выпустил сеньориту Долорес и повалился лицом вниз.
Сеньорита Долорес всхлипнула и судорожно прижалась к ногам садовника. Он опустил голову и посмотрел на свою госпожу, а затем снова на раскинувшего руки, словно в попытке обнять всю землю, бородача.
– Эй! Висенте! Тебе помочь?! – захохотали неподалеку.
Себастьян повернул голову на крик. Вдоль по аллее двигался тот самый чужак с обвязанным ленточкой охотничьим ружьем сеньора полковника. Его голова плыла над кустами, как огромный спелый плод, и, когда этот плод поравнялся с садовником и замер, пытаясь понять, что случилось с Висенте, Себастьян, даже не отдавая себе отчета в том, что делает, вытянул руки вперед и сделал стригущее движение.
Лезвия ножниц сомкнулись на удивление легко, намного легче, чем даже при стрижке старых сухих веток. Чужак захрипел, попытался повернуть голову, и она странно заломилась набок, и мгновенно открывшийся разрез брызнул в лицо Себастьяну мощной алой струей.
Он отшатнулся и стремительно присел. Рядом, слева от него, всхлипывала сеньорита Долорес, справа лежали окровавленные садовые ножницы, а Себастьян чувствовал в голове и груди странное сладостное мерцание, какое бывает, лишь когда ему удается что‑то по‑настоящему прекрасное.
– Себастьян! – затормошила его Долорес. – Спрячь меня скорее, Себастьян!
Он изумленно глянул на свою госпожу. Заплаканная, испуганная и беззащитная, с растрепавшимися, лежащими на плечах черными волосами и капельками пота на лбу, она была прекрасна.
– Ну же, Себастьян! – панически ухватилась за него госпожа.
Себастьян поднялся и схватил бородача за ноги. Он уже догадывался, что мертвых чужаков лучше спрятать. Затащил тело бородача подальше в кусты, высунул голову на аллею, убедился, что вокруг никого нет, и, быстро выскочив из кустов, ухватил за ноги и второго.
Его наполовину отрезанная голова болталась так потешно и беззащитно и вызывала во всем существе садовника такой живой отклик, что Себастьян даже два раза приостановился, чтобы продлить это щекочущее грудь сладостное мерцание. А потом он властно взял сеньориту Долорес за руку и узкой, только ему одному ведомой тропой повел ее через сад.

***

Мигель крутил ручку радиоприемника сутками, и новости день ото дня становились все страшнее. Сначала в эфире прошло сообщение, что Германия в лице ее национального вождя Адолфо Хитлера решительно поддерживает восставших испанских патриотов. Затем, что собравшиеся в Париже коммунисты со всего мира не менее решительно собираются оказать помощь законному правительству Республики. Затем диктор прочитал призыв французского правительства к невмешательству во внутренние дела Испании. Но вмешательство уже происходило, а итальянские и немецкие самолеты вовсю перевозили мятежную марокканскую армию в Андалусию, и чем все это может закончиться, знал один господь.
Отчаянно пытаясь ускорить процесс выздоровления, Мигель попытался начать делать хоть какую‑нибудь гимнастику, пусть даже лежа, но от этого ему становилось еще хуже, и гимнастику пришлось отложить до лучших времен, а сил валяться, как труп, и ждать неизвестно чего уже не было.
Он попросил испуганно поглядывающую через окно на улицу Фелисидад узнать, что происходит в участке и на какой стадии находится противостояние капитана Диего Дельгадо и отряда местных анархистов. Но когда женщина все‑таки преодолела страх, сходила к соседкам, а спустя шесть часов вернулась, разговаривать с ней было решительно невозможно. На все вопросы донья Фелисидад отвечала рыданиями.
Ближе к ночи от заглянувшего к нему врача Мигель узнал, что батальон Диего Дельгадо сдал позиции у моста и отступил куда‑то в сторону Сарагосы, полицейский участок разгромлен, все архивы до последнего листочка сожжены, а муж доньи Фелисидад капрал Игнасио Альварес вроде бы казнен по приговору народа как пособник фашизма и вроде бы похоронен в общей могиле где‑то за городом.
Мигель приходил в себя долго. Почти так же долго, как донья Фелисидад. Только теперь он понял, как много значил для него этот несуетный, доброжелательный и по‑своему даже мудрый человек.

***

Себастьян задержался у грота лишь на несколько секунд, только чтобы ополоснуть испачканное кровью лицо. Он знал, что прятать девушку в гроте нельзя – слишком уж многие знали это место, а потому быстро повел сеньориту Долорес дальше, через молодую оливковую рощу, во главе которой на глубине полутора метров покойно и торжественно лежал старый полковник. Подвел к обрыву над рекой, отыскал и сдвинул в сторону небольшой, покрытый дерном щит.
Увидев перед собой узкую круглую нору, сеньорита Долорес заколебалась, и тогда Себастьян, демонстрируя, как легко и просто это проделать, ящерицей скользнул внутрь. Немного посидел и также легко выбрался наружу.
В этой одному ему известной землянке он отдыхал, когда, исполняя приказание полковника, целыми сутками копал ямы под посадку деревьев. Здесь и теперь было достаточно сухо и просторно, а если нарвать сухой травы на свежую подстилку, станет вообще замечательно. Но он уже видел, что объяснить это юной сеньорите будет непросто.
Себастьян снова забрался в землянку, быстро сгреб и выбросил наружу старую, пропахшую мышами солому и кинулся рвать хорошо поднявшуюся за весну и уже начавшую подсыхать душистую траву, а когда все было кончено, улыбнулся так широко, как только умел, и ткнул рукой в темный провал.
Сеньорита Долорес шмыгнула покрасневшим носиком и неловко, стыдясь оборванной юбки, встала на четвереньки. Себастьян одобрительно зацокал языком, она вздохнула и проворно скользнула вниз.
Он тут же последовал за ней, поджав ноги под себя, уселся напротив и замер. Свет сюда едва проникал, но он точно знал, где она сидит, что делает и как себя чувствует. Вот сейчас сеньорита Долорес все еще напугана, потому и дышит неглубоко и часто.
Себастьян вспомнил, какой увидел ее полчаса назад, – залитой слезами и растрепанной и, наверное, поэтому внезапно ставшей ближе, и осознал, что, если бы не сад, если бы не жесткая необходимость готовиться к Страшному суду, он мог просидеть с ней вот так очень и очень долго. Может быть, даже всю жизнь.
Ему вдруг страшно захотелось ее потрогать. Нежные бархатистые щечки, черные ароматные волосы, губы, округлый и, наверное, мягкий и теплый живот. Но этого было нельзя.
Издалека послышался треск винтовочных выстрелов, Себастьян вздрогнул, вздохнул и полез к выходу, и тогда сеньорита Долорес вдруг нащупала его руку и прижала к своей груди.
– Сходи, Себастьян… – низким вибрирующим голосом произнесла она. – Посмотри, что там… пожалуйста.
Себастьян шмыгнул носом и утвердительно кивнул. Если госпожа приказывает, он сходит.

***

Себастьян решил подойти к дому со стороны флигеля, но едва он выбрался из кустов на английский газон, как сразу же наткнулся на несколько лежащих вповалку трупов.
Это были солдаты. Их торчащие из мертвых оскаленных ртов белые зубы, желтые лица и пронизанные рубиновыми блестками крови черные волосы так странно и чудовищно контрастировали с живой, изумрудно‑зеленой травой, что Себастьян на секунду замер.
Его пронизывали сложные необъяснимые ощущения. Он в точности знал, что счастливее этих солдат, уже готовых к встрече со своим Творцом, быть невозможно, но он видел на их лицах застывшую маску страха и боли. Их тела отчаянно боялись того, к чему так стремились их души.
Сзади что‑то хрустнуло, и Себастьян подскочил и рывком развернулся. Прямо в грудь ему смотрел ствол винтовки.
– Кто такой?
Их было двое – один высокий, худой и черный от загара; второй округлый белолицый крепыш. Себастьян не знал ни того, ни другого.
– Кто такой? – повторил вопрос крепыш.
– Ы‑ы‑ы… – показал пальцем в рот Себастьян.
– Может, фашист? – мрачно предположил высокий. – Ты кто, фашист?
Себастьян стал напряженно вспоминать, но он не знал этого слова.
– Пошли к командиру, он разберется, – ухватил садовника за шиворот крепыш.
Ноги у Себастьяна подкосились; его тело, как и всякое другое, отчаянно боялось смерти.
– Давай‑давай! – ткнули его в бок. – Шевели ногами!
Себастьяна протащили мимо лежащих на зеленом английском газоне трупов, мимо флигеля, провели за угол дома и подвели к господской террасе.
– Энрике! Мы еще одного фашиста поймали! – радостно отрапортовал высокий, и задержанного бросили наземь.
– Хорошо, – громовым голосом произнесли сверху. – Пусть подождет. Давай пока следующего.
Себастьян взглянул вверх. Посреди террасы в огромном полковничьем кресле сидел Энрике Гонсалес. Только теперь, спустя годы, он стал суше, строже, значительнее и еще больше стал походить на Христа.
К террасе подвели офицера, и Энрике, задав пару вопросов, что‑то сказал. Офицера немедленно отвели к стене флигеля, поставили на колени и приставили к виску пистолет. Себастьян замер. Он уже видел, как сеньор Пабло стрелял из такого по крысам. Раздался выстрел, и на красную от крови стену снова брызнуло. Офицер упал, и его неловко вывернувшаяся в сторону нога дважды коротко дрогнула.
К Энрике подвели следующего, и он снова что‑то спросил и снова отдал распоряжение.
Себастьян смотрел во все глаза. Одного за другим людей подводили к террасе, и бывший конюх решал судьбу каждого. И тогда одних вели к стене флигеля – слева от Энрике, а других – на площадку справа, и это означало жизнь. А потом Себастьяна взяли под руки и тоже подвели к террасе.
– Кто такой? – строго поинтересовался Энрике и вдруг заинтересованно прищурился. – Постой! Это ведь ты первым в атаку пошел? Через мост…
Себастьян виновато улыбнулся, старательно, как можно дальше, высунул язык и показал на него пальцем. Он не понимал, что такое атака. И тогда Энрике дружелюбно заулыбался.
– Себастьян? Ты, что ли?
Он кивнул.
Энрике улыбнулся еще шире и поманил его пальцем к себе.
– Ну, так иди сюда, солдат. Ты же наш; своими руками хлеб добываешь…
Себастьян нерешительно сделал несколько шагов вперед и стал подниматься по гулким ступенькам террасы. Смерть стояла так близко, что он даже чувствовал ее дыхание.
– Иди, не бойся! – рассмеялся Энрике. – Здесь каждому воздается по делам его…
Себастьян уже слышал эти слова от падре Теодоро и знал, что по делам должно воздаваться только на Страшном суде.
– Садись, Себастьян, – показал на пол рядом с собой Энрике. – Подумай, чем бы еще ты мог помочь Республике. Ты ведь хочешь ей помочь?
Себастьян поднял на Энрике благодарный взгляд. Его не только не убили, но и просили о помощи.
– Ну, что, хочешь помочь Республике? – переспросил Энрике, и Себастьян как можно шире оскалился и часто‑часто закивал.
Бойцы дружно засмеялись, и Себастьян понял, что смерть прошла мимо, и почувствовал, как его горло захлестывают и переполняют горячие волны почти непереносимого счастья.

***

Энрике судил, воздавая всем по делам их, до поздней ночи, и убито было так много людей, что черная земля у стены флигеля превратилась в бурую грязь. Но почти столько же людей он прощал и отправлял на площадку справа от себя. И это было так похоже на картину в храме, изображающую Страшный суд, что Себастьян начал всерьез думать, а не начало ли это долгожданного конца света…
Он не знал точно, каким должен быть конец света, но теперь вдруг начал понимать, что прежде имел искаженное, неверное представление о нем, а боль и страх, которые должны обуять людей перед лицом конца всего, – это вполне реальные и вполне житейские, пусть и очень сильные, чувства – один в один как сейчас.
Конечно же, Себастьян понимал, что конюх Энрике – не Христос, иначе все вокруг называли бы его Иисусом, но чем больше он смотрел и слушал, тем сильнее охватывало его жуткое и одновременно торжественное предчувствие конца и тем более он был склонен думать, что появление Энрике здесь не случайно, и возможно даже, что его послал сюда сам господь бог. Так что, когда суд был закончен и оставшиеся в живых взяли лопаты, он уже знал, что будет делать.

***

Чтобы убедить Энрике не хоронить расстрелянных солдат прямо здесь, на английском газоне, понадобилось время, но, когда бывший конюх понял, что у садовника есть свои планы на покойников, он рассмеялся и разрешил ему делать с трупами все, что тот посчитает нужным.
Себастьян сходил на конюшню, с помощью Фернандо запряг лошадь в телегу и за пару часов перевез всех расстрелянных на самый край огромного молодого «овечьего» парка. Раздал помилованным лопаты, отмерил точные места будущих ям под посадки новых оливковых деревьев, и к утру все двадцать четыре солдата и оба офицера скрюченными человекообразными семенами были посажены в узкие глубокие ямы, и у будущих деревьев появилось полноценное питание на несколько лет вперед, а у покойного полковника Эсперанса – собственная маленькая армия из мертвых, но настоящих бойцов.

***

Весь следующий день к террасе приводили все новых и новых свежепойманных фашистов. Правда, теперь это не были солдаты; Себастьян увидел здесь и местного парикмахера, и лавочника, и двух рядовых бухгалтеров с маслозавода… Но это не имело значения; главное, его жизнь опять наполнилась глубочайшим смыслом.
Уже к обеду он принялся поглядывать на еще живых, пытаясь предугадать, какая судьба их постигнет, и загодя планируя, кого и где следует похоронить. Он был единственным, кто понимал, как важно соблюсти субординацию, чтобы полковнику Эсперанса было проще разобраться со своей новой армией, когда придет срок.
Конечно, это оказалось совсем непросто, и Себастьян долгое время не мог решить, следует ли женщин хоронить отдельной группой и как можно дальше от мужчин и как, например, быть с молоденьким помощником прокурора – по возрасту его следовало прикопать где‑нибудь с краю, а исходя из общественного положения – в непосредственной близости от господина полковника. Но постепенно порядок устанавливался, и к ночи, отлучившись только для того, чтобы отнести в землянку Долорес хлеба и лука, Себастьян, бодрый и деловитый, с чистой, отточенной до состояния бритвы лопатой уже по‑хозяйски похаживал вдоль очередной партии испуганно замерших подсудимых.
К сожалению, их становилось все меньше, и Себастьян даже начал подумывать, что Энрике надо обязательно съездить в город и поискать людей в домах, а потом вспомнил, что есть еще и Сарагоса, и если закопать только половину сарагосских жителей, будущий райский сад протянется до самой горы Хоробадо. Но Энрике все не шел, и подсудимые нервничали, а некоторые даже стали прощаться и плакать.
И тогда дверь распахнулась, и двое крепких, заросших плотной черной щетиной помощников, покачиваясь от выпитого, с грохотом стащили вниз по ступенькам и бросили у стены безжизненное белое тело. Себастьян с готовностью подбежал, чтобы помочь, и замер. Это была сеньора Тереса.
Она лежала в бурой грязи почти голая, в одной оборванной по низу ночной рубашке, и даже вонь гниющей под ней крови не могла заглушить исходящий от нее густой запах мужского семени. А в ее распахнутых огромных глазах даже теперь, после смерти, читалось непереносимое страдание.
У Себастьяна потемнело в глазах. Он протянул руку и коснулся груди сеньоры Тересы – ее сердце молчало.
Рядом швырнули еще один труп, и Себастьян не без труда опознал за хищным оскалом наполовину выбитых зубов лицо смешливой сеньоры Лусии.
Он вытер набегающие слезы и поднялся с колен. Теперь Себастьян совершенно точно знал, что конец света наступил.

***

Он перетащил каждую на предназначавшийся ей участок будущего Эдема. Тщательно, нимало не заботясь об остальных, ждущих своей очереди телах, выбрал для каждой сеньоры особое, самое лучшее место, выкопал в плотном, нашпигованном камнями грунте узкие, более человеческого роста в глубину ямы и аккуратно спустил обеих: сначала сеньору Тересу, а затем и сеньору Лусию. Забросал грунтом, аккуратно прикрыл предварительно срезанным дерном, сходил за водой и полил уже начавшую подсыхать траву и лишь тогда, уже к утру, вернулся к господскому дому.
На этот раз Энрике не сидел в огромном полковничьем кресле, а бродил прямо по клумбе с алыми и белыми дамасскими розами, вышагивая размеренно и задумчиво и стараясь наступать строго на бутоны. Только на бутоны…
Подсудимые все еще были живы. В ожидании своей судьбы они простояли без движения всю ночь и были измотаны до предела.
– Ну что там, Антонио?! – раздраженно спросил Энрике.
– Все выпито! – донесся из глубины дома растерянный голос.
– Ищите лучше! – мрачно распорядился Энрике. – Не может быть, чтобы ничего не осталось…
Его блуждающий взгляд остановился на садовнике.
– Ты! Как тебя? Подойди.
Себастьян подошел.
Энрике обнял его за шею и, дыша перегаром – точь‑в‑точь как отец, властно притянул к себе.
– Они говорят, все выпито… Может, у тебя что осталось? Я помню, твой папенька этим делом крепко промышлял…
Себастьян на секунду задумался и кивнул.
– Поможешь Республике? – заглянул ему в глаза Энрике. – Давай, не жадничай… Где там у тебя?..
Себастьян напряженно ткнул рукой в сторону грота.
– Показывай‑показывай, – удовлетворенно рассмеялся Энрике и, обняв за шею еще крепче, повел его вперед. – Давай, малыш!
Себастьяну было очень неудобно идти вот так, вкривь, с пережатой шеей, но он уже понимал, что с такими, как Энрике, не спорят. Они прошли темной лавровой аллеей, вышли к пруду, и Себастьян ткнул рукой в черное жерло грота.
– Зэ‑эс‑с…
– Вперед иди, – распорядился Энрике, выпустил пленника и вытащил револьвер. – Давай‑давай!
Себастьян безропотно прошел в грот, нащупал и откатил в сторону огромный круглый щит с вырезанной женской головой со змеями вместо волос, нащупал спички и засветил керосиновую лампу. Все три бочки стояли здесь – также, как и всегда.
Себастьян подошел к левой, попытался вытащить пробку, и сразу понял, что это ему не удастся. За пять лет пробка буквально вросла в свое гнездо. И тогда он взял стоящий в углу маленький ломик, несколько секунд примеривался и без долгих размышлений вывернул верхнюю крышку. Спиртом пахнуло так мощно, что он отшатнулся.
– Ого! – восхищенно произнесли сзади.
Себастьян обернулся. Энрике уже засовывал револьвер обратно в кобуру.
– Ничего себе запасы!
Энрике легко подхватил массивный табурет, поставил его возле бочки, вскочил на него и зачерпнул спирт рукой.
– И ты молчал?!
Себастьян дождался, когда Энрике поднесет ладонь ко рту, сделал короткий шаг вперед, ухватил его одной рукой за штаны, а второй – за ворот и приподнял над табуреткой.
Он помнил, как однажды отец влил ему спирта в рот, но Себастьян тогда отчаянно сопротивлялся, а потому попало и в нос, и в легкие. Было очень больно.
Он догадывался, что так же больно, а может быть, и еще больнее будет и Энрике.
Но сеньоре Тересе тоже было больно, когда она умирала, и Себастьян не считал, что распоряжавшийся чужими жизнями и смертями Энрике должен умереть легче.
Энрике оказался невероятно крепок. Пожалуй, это был самый крепкий человек из всех, кого Себастьян знал. Он дергался, пытался нащупать и вытащить револьвер, затем стал кричать, но тут же глотнул настоявшегося за пять лет спирта, умолк и судорожно вцепился обеими руками в края бочки. И тогда Себастьян приподнял его ноги еще выше и с некоторой натугой погрузил Энрике в спирт целиком.
Некоторое время он ждал, когда тело перестанет дергаться, а воздушные пузыри – выходить на поверхность, а затем согнул крепкие ноги Энрике в коленях и за рубаху подтянул его лицо к поверхности. Теперь, с открытым ртом, глазами навыкат и вздыбленными, плавно колыхающимися в спирту волосами, Энрике Гонсалес совсем не был похож на Христа.
Себастьян отпустил его, слез, поднял старую, черную от времени крышку и снова аккуратно запечатал бочку. Вышел из грота и устало опустился на берегу пруда. Его уже до смерти раздражали эти чужие – шумные и всегда нетрезвые люди.
В конце концов, если кто здесь и был рукой господней, так это он сам.

***

Когда Мигель сумел подняться с постели и выбраться в сад, получивший в Сарагосе подкрепление батальон Диего Дельгадо, уже дня два как вошел в город. Со всех сторон все еще доносился сухой винтовочный треск, но сегодня Мигель чувствовал себя настолько лучше, что все‑таки рискнул встать и выйти в город.
Он не без труда выдернул из земли раздвоенную виноградную подпорку, приспособил ее под костыль и, по возможности успокоив донью Фелисидад, проковылял на улицу.
Город был неузнаваем. Горячий июльский ветер гонял по опустевшей дороге клочки обгорелой бумаги, а на перекрестке дымился опрокинутый набок военный грузовик. Ни людей, ни машин, ни даже собак.
Преодолевая нешуточную боль в колене, Мигель добрел до перекрестка, немного передохнул и сделал еще один рывок – на площадь. Завернул за угол и остолбенел. Центральная городская площадь смотрела на него черными провалами окон на прокопченных, неузнаваемых стенах без крыш. Ратуша, здание суда, полицейский участок – здесь выгорело все.
В конце улицы послышался вой идущего на подъем грузовика, и Мигель, превозмогая боль, поднял руку, но огромная машина, не снижая скорости, натужно прошла мимо, в сторону моста. Мигель застонал от боли и досады, начал осторожно садиться на тротуар и тут же увидел тихо следующий вслед за грузовиком роскошный «Мерседес».
Машина притормозила, и из нее выскочили двое солдат. Они подхватили начальника полиции под руки и быстро и аккуратно поднесли к машине. Сидящий рядом с водителем офицер неспешно обернулся, и Мигель задумчиво хмыкнул. Это был капитан Диего Дельгадо.
– Здорово, Диего.
– Здравствуй, Мигель, – вышел из машины капитан Дельгадо и перебрался на заднее сиденье. – Садись. Куда тебя отвезти?
Мигель осторожно забрался в машину и сел рядом.
– Сначала объясни, что происходит.
Диего улыбнулся и в знак того, что можно трогаться, хлопнул водителя по плечу.
– Да все нормально, Мигель. Анархистов мы из города выбили, а это главное. Теперь город наш.
– Наш – это чей? – насторожился Мигель. – Генерала Санхурхо?
– Хосе Санхурхо погиб, – печально покачал головой Диего. – Франко – за него. Но, в общем, ты угадал. Город теперь мой, и никаких беспорядков я более не допущу.
Мигель смутился. То, что устроивших кровавые расправы над ни в чем не повинными людьми анархистов выбили из города, было прекрасно. Но вот то, что у власти в городе теперь принявший сторону мятежников Диего Дельгадо, ему совершенно не нравилось. Мигель уже чувствовал, чем это пахнет.
– Пленные есть? – напряженно поинтересовался он.
– Были, – коротко отозвался Диего.
Мигель поперхнулся:
– Что значит были?!
– Я их расстрелял, – зло рассмеялся Диего. – За полной ненадобностью.
Мигель на секунду замер:
– Ты хоть понимаешь, что тебе придется отвечать по суду?
– Перед кем? – иронически поднял бровь Диего.
– Перед законной властью…
– Брось, Мигель, – равнодушно отмахнулся Диего и ткнул пальцем через спину, туда, где еще дымились остатки полицейского участка. – Вон она, ваша законная власть, догорает… Теперь я здесь – власть.
Машина свернула на объездную дорогу, в одно мгновение миновала окраину и с грохотом помчалась по дощатому настилу моста, резко вывернула вправо и заскакала по кочкам. Мигель вцепился в сиденье обеими руками, тряска приносила невыносимую боль.
Они выехали к обрыву над рекой, Мигель присмотрелся и охнул. Ушедший вперед грузовик уже стоял здесь, и забравшиеся в кузов солдаты быстро сбрасывали на землю трупы. Судя по замасленным спецовкам, все – батраки с городских окраин.
– Господи! Что же ты делаешь, Диего? – болезненно морщась, произнес Мигель. – Ты же раньше нормальный мужик был…
– Перестань, Мигель, – отмахнулся Диего. – Я и сейчас нормальный. Ты бы лучше Гонсалеса арестовал. Помнишь такого? Исчез, сука! Как в воздухе растворился! И он, и дружки его…
– Помяни мое слово, Диего, – покачал головой Мигель. – Тебя еще будут судить.
Диего делано рассмеялся, вышел из машины и вразвалочку, по‑хозяйски обошел вокруг машины.
– Я, Мигель, кстати, твою «Испано‑суизу» нашел. Побита, но еще бегает… я на ней горячие обеды личному составу развожу. Если не будешь строить из себя верного защитника Республики, отдам; все ж не пешком ходить…
Он подошел к одному из трупов, наклонился, заглянул в мертвое лицо, удовлетворенно кивнул и вдруг опять повернулся к бывшему другу.
– А насчет суда… так это мы вас судить будем.
Мигель откинулся на спинку роскошного кожаного сиденья и закрыл глаза. Ему хотелось умереть.

***

Себастьян сразу заметил рядом с офицером начальника полиции, а потому быстро отвернулся и продолжил копать очередную яму. Да, офицер дал ему с десяток помощников, но трупов было все еще слишком много, а помощники никуда не годились – он работал втрое быстрее любого из них.
Впрочем, трупы могли и подождать, и, кроме запаха, никаких неприятностей от них не происходило. Со вчерашнего дня, когда он передал сеньориту Долорес приехавшему вместе с военными Сесилу Эсперанса, главная трудность в его деле заключалась в саженцах.
Себастьяну не надо было ехать в Сарагосу или просить о помощи господ – у него давно уже был собственный питомник молодых олив. Но пересаживать их сейчас, в июле, в самое пекло, было нежелательно, а ждать осени он боялся – Страшный суд мог начаться в любую минуту.
И лишь одно по‑настоящему радовало: ни офицер, ни сеньор Сесил Эсперанса, ни даже объявившийся вслед за военными падре Теодоро нисколько ему не мешали.
Конечно, поначалу, с подачи сеньориты Долорес, сеньор Сесил и падре Теодоро тщательно допросили Себастьяна, но что мог сказать им немой садовник о судьбе Тересы и Лусии? В общем‑то, почти ничего… А потому Себастьяна вскоре оставили в покое, и будущий Эдем рос непрерывно и стремительно, все увеличивая и увеличивая число будущих слуг и подчиненных старого полковника и всей семьи Эсперанса.
И наверное, оттого, что все получалось, Себастьян неожиданно глубоко и мощно прочувствовал, сколь разумно и гармонично устроен весь созданный Всевышним мир. Так же, как цветы или кусты, прорастали, цвели, плодоносили и умирали люди, и господь, словно молодой энергичный садовник, регулярно корчевал, прореживал, обрезал свой сад, создавая самые изощренные, самые немыслимые сочетания характеров и судеб.
Теперь Себастьян ясно понимал, что не должен горевать о смерти Тересы и Лусии. Что порой Главному Садовнику просто приходится жертвовать отдельными, даже очень умными и добрыми, людьми во имя всеобщей гармонии и красоты.
Себастьяну и самому приходилось вырубать прекрасные и сильные деревья просто потому, что они мешали нормальному развитию растений нижнего яруса или закрывали перспективу, мешая наслаждаться ландшафтом в целом.
А господь имел право наслаждаться созданным им вселенским ландшафтом.

***

На следующий день, понимая, что, с точки зрения военных, он – в числе неблагонадежных, и дабы не создавать угрозы донье Фелисидад, Мигель съехал на свою квартиру. Но уже на следующий день его навестил Сесил Эсперанса, и был он зол, напряжен и встревожен одновременно.
Без долгих предисловий Сесил сообщил, что его сестра Тереса и золовка Лусия Эсперанса пропали без вести. Сесил прямо потребовал от начальника полиции проведения немедленных следственных действий, поскольку есть свидетельства, что в первые два дня после захвата усадьбы Энрике Гонсалесом женщины еще были живы.
Мигель напрягся. Он бы не удивился, если бы узнал, что Энрике Гонсалес поквитался с семьей Эсперанса, но то, что оба тела пропали, ему не нравилось. Очень уж все это напоминало…
– Так вы будете выполнять свой служебный долг или нет?! – неожиданно взревел Сесил, и Мигель вздрогнул и поднял глаза.
По щекам Сесила текли слезы.
– Разумеется, сеньор Эсперанса, – кивнул Мигель. – Сейчас я оденусь, и начнем.

***

Первым делом они выехали в усадьбу. Осмотрели ставшую коричневой от высохшей крови и усеянную зелеными жирными мухами стену флигеля, рассыпанные повсюду стреляные гильзы и вытоптанные клумбы. Затем, опираясь на вырезанный из виноградной подпорки костыль, Мигель с трудом поднялся на террасу, прошел в столовую дома Эсперанса и невольно охнул. Все вокруг – шторы, скатерть, полы – было залито кровью.
– Господи! – перекрестился он. – Что они здесь делали?
Сесил промолчал.
Опираясь на костыль, Мигель присел и всмотрелся в кровавые разводы на полу. Людей, определенно, убивали не только возле флигеля, но и здесь. А потом, судя по кровавым следам, волокли уже безжизненные тела к черному ходу.
Мигель с трудом поднялся, и его внимание привлек отчетливый рубец на дубовой панели посудного шкафа. Он проковылял ближе и пригляделся. Рубец был округлый, неравной глубины и очень глубокий, и с краю рубца виднелись вжатые ударом в древесину седые человеческие волосы.
Мигель оглядел комнату и увидел еще один такой рубец – в углу, у стены. Доковылял и наклонился. Точно: рубец был – один к одному. Причем, судя по залитой кровью стене, это был решающий удар.
«Чем же они их убивали?»
– Это лопата, Мигель, – сдавленным голосом произнес Сесил. – Я тоже обратил внимание.
– Они их что, лопатами рубили? – ужаснулся начальник полиции, и вдруг по его спине словно промчался ледяной вихрь. – Садовник?! Дьявол! Ну, конечно же, это был садовник. Мятеж, капитан Дельгадо со своим батальоном, поджог полицейского участка, дикая смерть капрала Альвареса – все это отбросило крепкого немого парня куда‑то на задний план, а зря…
– Садовник? – смущенно переспросил Сесил. – Вы думаете, это наш садовник?
– А вы что, его видели?! – Мигель почуял в интонации Сесила что‑то неладное.
– В общем, да, – пожал плечами Сесил. – Просто я его уже допрашивал, но все без толку. Молчит, как рыба.
– Вы с ним разговаривали и не задержали?! – ужаснулся Мигель. – Вы что, Сесил? Забыли, что с вашим братом случилось?!
Сесил покраснел, затем побледнел и совсем смутился.
– Вы допустили большую ошибку, Сесил, – покачал головой Мигель и приподнялся. – Найдите мне его, Сесил.
– Хорошо, – пробормотал Сесил и пулей выскочил в дверь.
Мигель проводил хозяина всех земель семьи Эсперанса долгим взглядом и неожиданно для себя снова засомневался. Смерть сестры и золовки была объективно выгодна Сесилу, а зная его беспринципность… В общем, предположений здесь можно было понастроить – ого‑го!
С другой стороны, сеньор Гарсиа убит садовыми ножницами, а в доме явно убивали округлой, хорошо отточенной садовой лопатой. Может, Сесил и был как‑то заинтересован в смерти своих родственников, но сам инструмент убийства определенно принадлежал Себастьяну Хосе Эстебану. Да и все эти растительные фантазии всех предыдущих убийц… все эти розы, орхидеи… нет, без садовника здесь не обошлось!
Мигель медленно поднялся на второй этаж, зашел в комнату сеньоры Тересы, затем в спальню сеньоры Лусии, смотрел мятые, скомканные, засыпанные пеплом и залитые вином, пропахшие мужскими испарениями простыни, затем заглянул в кабинет старого полковника… Но картина и здесь была ожидаемой: полный разгром и кровь – на полу, на шкафах, на занавесках…
Мигель медленно обошел каждую комнату, мысленно прикидывая, сколько же человек могло быть убито внутри дома, и пришел к выводу, что никак не менее десятка. Да, в их числе могли быть и женщины дома Эсперанса, но кто остальные? И если это сделал Энрике Гонсалес, то почему их убивали в доме, а не вывели во двор, как всех остальных? А если – садовник, то зачем ему кто‑то, кроме членов семьи Эсперанса?
Мигель ничего не понимал.

***

Минут через двадцать вернулся Сесил Эсперанса. Он с горечью сообщил, что садовник исчез, но зато немного отошла от перенесенных испытаний его чудом спасшаяся племянница Долорес и появился конюх Фернандо Лопес, и он тоже кое‑что знает. Мигель кивнул и для начала попросил привести конюха.
Судя по дрожащим рукам, Фернандо был здорово напуган. Но вот рассказывал он все достаточно подробно, не пытаясь ничего ни прибавить, ни убавить, чтобы выгородить себя.
Конюх честно рассказал, что более двух дней подряд он под руководством Себастьяна Эстебана вывозил трупы казненных по приговору народного суда фашистов к реке, где опять‑таки под неусыпным руководством шестнадцатилетнего садовника все эти трупы закапывались в сидячем положении на глубине около двух метров.
Мигель детально расспросил, где именно хоронили убитых, и ужаснулся. Он точно помнил, что туда же, к реке, еще вчера свозили трупы казненных республиканцев и солдаты капитана Дельгадо! И как теперь отличить левых от правых, совершенно непонятно, а вскрывать «свои» захоронения самоназначенный военный комендант может и не разрешить…
Определенно понял сложность ситуации и Сесил Эсперанса. Он мгновенно сообразил, что до тех пор, пока смерть женщин не будет точно установлена, ему их доли земель не получить, позвонил в комендатуру и добился разрешения на частичное вскрытие массовых захоронений.
Но полный шок постиг обоих, когда они спустя полчаса прибыли на место. От края уже поднявшегося оливкового сада и до самой реки простирались совершенно свежие посадки, и над двумя с половиной сотнями бугорков бодро колыхались на ветру две с половиной сотни новых саженцев.
Мигель вышел из машины и опустился прямо на землю. Растительное сумасшествие продолжалось.

***

Себастьян видел, как его разыскивают по всему саду. Видел он и то, как сеньор Сесил и полицейский выехали к реке, как подъехала машина с солдатами и как после некоторой заминки солдаты начали с корнями выдергивать ни в чем не повинные саженцы, но поделать с этим ничего не мог.
Затем они, совершенно не опасаясь божьего гнева, вскрыли полтора десятка захоронений, и полицейский подолгу рассматривал рубленые раны на шеях и головах казненных Себастьяном чужаков. Затем к землянке притащили сеньориту Долорес, и она долго что‑то объясняла, а потом приехали еще четыре грузовика с солдатами; они выстроились в цепь и пошли прямо на него, некоторые принялись палить из винтовок по кустам, и уже видящий, как серьезно все обернулось против него, Себастьян недовольно заворчал и признал, что пора отсюда убираться; пусть на время, но как можно дальше.

Часть V

Однажды пустившись в дорогу, Себастьян так и не сумел остановиться и уже через два дня пути с оторопью осознал, как огромен и разнообразен созданный господом мир. До конца сентября он прошел около двух десятков деревень, а в октябре даже нашел настоящий город – не Сарагосу, совсем другой! И везде были люди, очень много людей.
Их было так много, что всего через неделю Себастьян с восхищением признал, что недооценивал масштабы предстоящей господу работы. А ясные недвусмысленные приметы наступающего конца света были уже очевидны. Несколько раз в течение лета луна становилась красной, как кровь, трижды прямо на него обрушивался невероятно крупный град, а один раз он услышал вдалеке странные бухающие звуки, от которых вся земля сотрясалась, как в предсмертных судорогах. А потом Себастьян увидел самолеты и был просто потрясен тем, с какой торжественной основательностью готовился господом конец света.
Он шел очень быстро, останавливаясь только для того, чтобы напиться воды или поймать пяток мышей на завтрак, и, сам не зная того, в ноябре пересек Иберийский горный массив и оказался в районе реки Эбро. И вот здесь его продвижение резко замедлилось.
В течение всего одной недели его четырежды останавливали патрули, а однажды, посчитав республиканским шпионом, чуть не расстреляли. Но Себастьян выкопал свою могилу так стремительно и профессионально, что офицер восторженно хохотнул, покачал головой и отправил странного немого парня на рытье блиндажей и окопов. И вот здесь он застрял на всю зиму.
Войсковая часть постоянно перемещалась с одного места на другое, и старые окопы приходилось оставлять в тылу, а потому распорядок дня Себастьяна был предопределен на много дней вперед. Он вставал задолго до рассвета, сразу же принимался за работу, затем завтракал, потом принимал под свое техническое руководство очередное подразделение и весь день бегал вдоль всей линии оборонительных сооружений, помогая выворачивать особо крупные камни и следя за тем, чтобы земляные стенки были идеально ровными. Он не знал, зачем нужна такая точность, но хорошо усвоил, что офицерам нравится, когда все ровно и гладко.
Иногда кого‑нибудь расстреливали – пленных республиканцев, не слишком лояльных к военным крестьян или даже своих, – и это был настоящий праздник, поскольку появлялся повод отвлечься от окопной рутины. И пожалуй, поэтому рытье могил Себастьян Хосе не доверял никому.
Правда, здесь ему не позволяли усаживать покойников так, как он привык, но Себастьян довольно быстро приспособился копать полнометражные могилы и делал это куда более аккуратно, чем окопы. А потом дожидался, когда будущий труп подведут к могиле, приведут приговор в исполнение, любовно укладывал очередного отмучившегося жителя земли в эту самую землю, стремительно присыпал глинистой, смешанной с камнями землей, и начиналось главное.
Конечно, здесь, в условиях фронта, посадочного материала было немного, и Себастьяну приходилось готовить его заранее, но был он настолько неутомим, что каждое его маленькое кладбище стремительно утрачивало печальные приметы смерти и превращалось в маленький райский уголок, настолько уютный и приятный глазу, что, когда наступила весна, даже избалованные своим всевластием офицеры заходили сюда распить бутылочку‑другую и поболтать о доме.
А потом наступила решающая фаза конца света.
Уже за неделю до сражения офицеры много и тревожно говорили о прибывших из Барселоны русских танках и смешанной интернациональной прореспубликанской бригаде. Говорили, что есть там и русские, и немцы, и даже американцы и что придется туго… Себастьяна поставили рыть вторую линию укреплений, расстреляли несколько отлучившихся в деревню мародеров, и все равно, когда позиции накрыла артиллерия, а затем во фланг ударили танки, никто к этому готов не был.
Себастьян метался по окопам, как чумазый коренастый ангел смерти. Он понимал, что его час вот‑вот пробьет, и старался успеть как можно больше, и едва кого‑нибудь убивало, он тут как тут появлялся рядом, подхватывал падающего или собирал те куски, что еще можно было собрать, оттаскивал их в сторону и все равно – не успевал.
Двое суток он не спал и не ел; двое суток, понимая, что может опоздать с похоронами, он, как в случае с капитаном Гарсиа, начал просто вкладывать в рот каждому миндальный орешек, зернышко пшеницы или просто кустик зеленой травы, и все двое суток он ждал, что небо разверзнется и голосом, подобным трубе или множеству шумящих вод, господь сообщит о том, что все закончено. Но шли часы, затем дни, а мир все еще стоял.
К исходу третьих суток окопы уже дважды переходили из рук в руки. Живые не хотели умирать и сражались с отчаянием обреченных на вечные муки. И к началу четвертых суток, когда на позиции лег плотный, как ватное одеяло, туман и республиканцы пошли в штыковую атаку, вконец осатаневший от этой нескончаемой битвы за жизнь Себастьян сходил за лопатой и стал помогать господу, как умел.
Он рубил и тех, и других; он прятался, когда над головой начинали шелестеть снаряды, и снова кидался в плотную белую пелену – отделять головы и пропарывать животы. Но шли часы, а господь все еще сумел прибрать слишком немногих, и жизнь все еще пульсировала и сражалась. А потом все они – и правые, и левые – откатились на юг, туман осел на холодную землю, и Себастьян обнаружил, что на позициях остался он один.
Вокруг, насколько хватало глаз, лежали готовые к Страшному суду тела. Но в небе ярко светило солнце, на уцелевших пятнах весенней земли молодо и ярко зеленела трава, и Себастьян понял, что снова обманулся и наступление вечной райской гармонии опять отложено господом на неопределенное время. И тогда он бессильно упал на землю и заплакал.

***

Под неусыпным контролем присланного военной комендатурой офицера Мигель вскрыл сорок шесть самых ближних к усадьбе странных вертикальных могил, но ни одной из сеньор Эсперанса найти ему так и не удалось. Двенадцать зарубленных лопатой членов местной анархистской группы были здесь; расстрелянные ими солдаты и офицеры, лавочники и парикмахеры – тоже, и – ни Тересы, ни Лусии.
Прознав о вскрытиях могил, к Мигелю потянулись родственники убитых и пропавших без вести, но получивший к тому времени звание майора и обещание скорого перевода в Сарагосу Диего проводить массовые вскрытия запретил категорически. И лишь когда батальон Диего Дельгадо все‑таки отозвали в Сарагосу, Мигель с помощью падре Теодоро и родственников полутора сотен расстрелянных военными горожан вскрыл все могилы до одной. И обнаружил здесь всех пропавших без вести до единого. Кроме обеих сеньор Эсперанса.
Мигель снова поговорил с Долорес, но ничего нового не узнал. Юная сеньорита Эсперанса опять рассказала, как убежала из дома, едва началась стрельба, как попала в руки здоровенному бородатому мужчине и как садовник убил прямо при ней двух человек, а потом спрятал ее в землянке под обрывом и два дня подряд приносил ей хлеб и лук. А потом возле землянки оказались дядя Сесил и двое солдат.
Больше она ничего сказать не могла.
Начальник полиции вернулся к письму доктора Фрейда и в конце концов буквально заучил его наизусть, но понять, по какому принципу действует этот безумный садовник, почему он спасает одних и убивает других, куда он мог спрятать женщин и почему он вообще это делает, Мигель так и не сумел. А потом наступила осень, за ней – зима, и ему пришлось заниматься совсем другими вопросами.
Куда делись алькальд, прокурор и судья, никто не ведал, а тем временем город, вмиг лишившийся всей своей верхушки, телефонной связи и перекрытого бесчисленными патрулями и засадами дорожного сообщения, оказался на грани выживания. В маленькой государственной больнице не осталось не только лекарств, но даже бинтов – почти все забрали с собой военные медики из батальона капитана Дельгадо. Оба местных аптекаря‑еврея были расстреляны прошедшими через город фалангистами, а сами аптеки оказались разгромлены и сожжены. То же самое постигло и обе крупнейшие мясные лавки – только на этот раз постарались анархисты. Запасов угля на складах было от силы на месяц, а главное, никто и ничего завозить определенно не собирался.
Помня о том, что однажды начальник полиции уже взял на себя ответственность и реально помог отыскать пропавших без вести и перезахоронить их по‑человечески, к нему снова потянулись люди. Некоторое время Мигель упирался и отнекивался, а потом собрал всех оставшихся в городе мужчин, и после долгих ожесточенных споров горожане пришли к выводу, что в такой ситуации без реквизиций просто не выжить.
И тогда на всех магазинах и складах появилась лаконичная надпись: «Изъято в управление», а Мигель, сам не веря, что делает это, и понимая, что рано или поздно за все придется ответить, начал раздавать уголь, муку и сахар по дворам.
Он видел, что на всю зиму этих запасов не хватит, но очень надеялся обменять на зерно и мясо найденные на складах семьи Эсперанса плуги, серпы и молотилки. Довольно просто решался и вопрос с топливом. Мигель быстро сколотил из самых крепких мужчин несколько отрядов и отправил их рубить пригородную каштановую рощу. А вот с лекарствами и такими, казалось, простыми вещами, как спички, мыло и соль, было совсем плохо.
Там, во внешнем мире, бомбили Мадрид и Гернику, а он ездил в Сарагосу, чтобы привезти муку и мыло. В далеком Бургосе избирали диктатора, в Барселоне разгружали корабли с русским оружием, а он на двух грузовиках перебирался через линию фронта, чтобы раздобыть у спекулянтов дефицитнейший пенициллин и под завязку загрузиться солью. По всей Испании сшибались две величайшие военные машины современности, пришли и ушли собранные со всего света интербригады, а он решал мелкие, почти бытовые проблемы, надеясь, что вот еще немного, и что‑то прояснится. Но ясность все никак не наступала.
Дважды через город прокатывались изможденные, потрепанные войска генералиссимуса Франко; дважды продирались не менее потрепанные и изможденные республиканские отряды, и каждый раз маленький городок недосчитывался двух‑трех сотен едва доросших до призывного возраста парней и двух‑трех десятков расстрелянных мужчин. И каждый раз Мигель с трудом гасил в себе острое желание все бросить, взять винтовку и исчезнуть – там же, где исчезают все остальные.
А потом наступила осень 1938 года, и фронт снова сдвинулся и застрял в двух километрах от центра города – точно по линии реки. И это было начало конца.

***

Осенью 1938 года Себастьяну исполнилось восемнадцать. Числа по‑прежнему не имели для него значения, но вот свою взрослость, зрелость он уже ощущал. За два года войны он уже несколько раз переходил с одной стороны на другую и каждый раз с удовлетворением убеждался в том, что господь не с теми и не с другими; господь – с ним. Но конец света затягивался.
Теперь Себастьян уже не ждал его, как прежде, со дня на день. Он понимал, чтобы вырастить цветок, требуется время, и если бог однажды установил такие правила, он не станет нарушать их ради своей секундной прихоти. А значит, конец света будет длиться и длиться, пока жизнь окончательно не сдаст свои позиции.
Иногда от этой затянувшейся вселенской агонии ему становилось невмоготу, и тогда Себастьян брал свою отточенную до состояния бритвы, уже четвертую по счету лопату и помогал господу поскорее покончить с этим. А потом ходил по задымленным полям с горстью зерна в кармане, набивал мертвые оскаленные рты землей и сажал в каждый всего одно маленькое семечко. Но, боже! Как же их еще было много!
Он побывал в Барселоне и Валенсии, Картахене и Гранаде, Малаге, Севилье и Кордове. Он прошел в осажденный Мадрид и около двадцати дней помогал республиканцам строить укрепления, чтобы иметь возможность полюбоваться столичным Ботаническим садом. И везде собирал семена.
Поначалу он делал это на всякий случай, просто чтобы не остаться без посадочного материала, если господь приберет слишком уж многих. Но коллекция ширилась, в ней появились семена достаточно редких, найденных в заброшенных оранжереях тропических растений, и вскоре Себастьян ощущал себя весьма состоятельным человеком и даже неожиданно обнаружил в себе столь необычное качество, как скаредность.
Он мог часами перебирать уложенные в заплечном мешке сокровища, любуясь легкими, как пух, и мелкими, как пыль, семенами экзотических колючих лиан, которые он обнаружил в оранжерее картахенского фабриканта, или крупными, похожими на бобы семенами тропического цветка, найденного в сгоревшем учебном корпусе Мадридского университета. Он знал содержимое каждого из десятков почти неотличимых на вид полотняных мешочков и прекрасно помнил, где, что и при каких обстоятельствах добыл.
Он стал специально запасаться пшеницей и овсом, чтобы не тратить с таким трудом собранные семена на безвестных покойников, выросших, как трава, живших трава‑травой, да и скошенных, как трава. И когда его заплечный мешок стал весить порядка сорока килограммов и передвигаться по стране стало довольно сложно, бог в очередной раз помог ему.
На этот раз в районе Гвадалахары его подобрали военные медики небольшого полевого госпиталя – помогать санитарам выносить помои да хоронить умерших от ран. Затем войска, а вслед за ними и госпиталь, продвинулись к Сарагосе, а спустя каких‑то пару недель Себастьян в очередной раз поменял хозяина и почти официально занял в полку майора Дельгадо должность главного могильщика.
А еще через месяц усиленный марокканским батальоном полк встал напротив занятого республиканцами родного города Себастьяна, и садовник испытал невероятное облегчение. Он знал: пройдет совсем немного времени, и он вернется туда, где сможет спокойно и вдумчиво завершить сад и сделать последнее, самое главное дело – приготовить маленький кусочек Эдема и для себя.

***

Когда остатки двух республиканских батальонов заняли оборону у моста, Мигель первым делом сходил к командиру и спросил, что тому надо. Весь его опыт говорил, что от военных надо откупаться до того, как они решат взять нужное им силой, – слишком уж велики тогда становились потери.
Понятно, что черный от солнца и усталости, обутый в драные веревочные альпаргаты и одетый в когда‑то синее, а теперь просто выцветшее «моно» с поломанной застежкой‑молнией на животе командир запросил обуви, продуктов и медикаментов, и понятно, что Мигель начал торговаться, – город уже давно жил на голодном пайке.
– Ты лучше не жадничай, – устало улыбнулся республиканец. – Знаешь, кто на том берегу стоит? Моро! Если мы отойдем, вы тут все под кроватями прятаться будете. Вот только не знаю, поможет ли…
Мигель похолодел. Именно так, «моро», в Испанском Иностранном легионе всегда называли марокканцев.
– И сколько их? – охнул он.
– Почти батальон. Вчера с ними стычка была, так на раненых ребят смотреть страшно – как лопатами порубали.
Мигель остолбенел: «Господи! Опять!»
– Лопатами?!
– Да я и не знаю чем… – потер черными от въевшейся грязи руками красные от недосыпа глаза командир. – В общем‑то, я с «моро» давно уже имею дело, но эти… вообще какие‑то дикие. Мы своих ребят после боя подобрали, так представь себе, у всех до единого рты землей забиты, и каждому в рот пшеничное зерно посажено! Вот зачем им это?
– Зерна во рту? – холодея переспросил Мигель. Он сразу же вспомнил капитана Гарсиа.
– А что такое? – заподозрил неладное командир.
– Показать можете? – спросил Мигель.
– Зачем? И вообще, друг, ты продукты даешь или мне бойцов посылать?
– Мешок бобов, – автоматически выдал Мигель. – Больше не проси.
– На два батальона – и мешок бобов? – нахмурился командир.
– У меня дети мучную баланду хлебают! – вспыхнул Мигель, тут же пожалел о своей несдержанности и сбавил тон: – Извини, друг, я правда больше не могу, – через меня уже четыре раза войска проходили…
Командир прикусил губу. Он понимал, что это такое.
– Ладно, давай свои бобы. Только объясни, что тебе до этих марокканцев?
– Это не марокканцы, – покачал головой Мигель. – Если я не ошибся, это намного хуже…

***

Мигель осмотрел убитых и мгновенно вспомнил точно такие же рубленые раны, которые он видел на двенадцати убитых и закопанных под оливами анархистах. Только теперь убийца наносил удары гораздо точнее и мощней.
Некоторое время он размышлял, а потом тронул замершего рядом командира за рукав.
– Выжившие есть? Ну… те, кто видел, как это делают?
– Нет, – мотнул головой командир. – Все – наповал.
– А пленные? Ну… с той стороны…
– Есть один, – пожал плечами тот.
– Покажи.
Командир недовольно крякнул, попытался изобразить недоверие, но это вышло неубедительно. Мигель уже видел, что командир к нему, в общем, относится неплохо. Наверное, из‑за мешка бобов.
– Ладно, пошли.
Они вышли из блиндажа и, пригибаясь, чтобы не попасть под выстрел с той стороны реки, быстро пробежали в самый конец длинной цепи укреплений. Нырнули куда‑то вниз, и Мигель не сразу, но разглядел сидящего у стены меж двух конвоиров марокканца‑кабила, правда, уже без фески и почти обязательного белого кисейного шарфа.
Конвойные с подозрением уставились на незнакомца, но командир сделал успокаивающий жест рукой и повернулся к Мигелю:
– Спрашивай.
Мигель присел напротив кабила на корточки и посмотрел ему в глаза.
– Ты своих убитых видел?
Лицо марокканца испуганно вытянулось.
– Так видел или нет?
– Да, сеньор, – выдавил тот.
– Во рту земля была?
Если бы марокканец мог побледнеть, он бы побледнел.
– Да, сеньор.
– И зерно было? – переполняясь странной смесью ужаса и восторга, поинтересовался Мигель.
– Да, сеньор.
Мигель повернулся к командиру. Тот стоял ни жив ни мертв.
– Слушай меня, друг, – медленно проговаривая слова, сказал Мигель. – Это делает парень, сейчас ему лет семнадцать или восемнадцать, крепкий, коренастый и совершенно немой. Есть у тебя такой на примете?
– Он у нас есть, сеньор… – неожиданно выдохнул марокканец. – Могильщик. Совсем не говорит.
Мигель вытер мгновенно взмокший лоб и снова повернулся к командиру:
– Мне нужно выйти с ними на связь.
– С кем? – охнул тот. – С «моро»?! Ты что, свихнулся?
– Ты же видел своих ребят, – вздохнул Мигель. – Тех, кого он… лопатой… Хочешь, чтоб завтра новые появились?

***

Ждать пришлось до утра, и поначалу командир пытался уговорить Мигеля не рисковать, а потом махнул рукой, потребовал свой законный мешок бобов и хотя бы несколько килограммов бинта и показал рукой на ту сторону реки.
– Там усадьба местных буржуев. Так что, скорее всего, там и штаб. Но вот дойдешь ли, за это я не поручусь – пулеметы у них тут через каждые двадцать метров. Своих я предупрежу; стрелять не будут.
Мигель кивнул, написал посыльному записку, чтобы тому выдали в городе бобы, стащил через голову линялый полицейский мундир, ежась от утренней осенней прохлады, снял нижнюю рубаху, аккуратно привязал ее к выломанной здесь же ветке лещины и вдруг вспомнил, как семь лет назад осматривал точно такие же, но по весеннему времени совсем зеленые ветки под мостом.
Той весной он был еще безумно молод и наивен, верил в Ломброзо, но, бог мой, как же близко стоял он к истине! И если бы не закулисные игры сеньора Рохо…
Он поднял импровизированный флагшток и провел им над головой – получилось внушительно и даже по‑своему красиво.
– Господи, помоги! – широко, не стесняясь уставившихся на него из окопов солдат Республики, перекрестился он. На секунду закрыл глаза и, преодолевая дрожь в коленях, шагнул вперед.

***

Мигель пошел прямо через мост – тот самый, под которым семь лет назад он упустил этого безумного негодяя, и тот самый, на котором не так давно, каких‑нибудь два года назад, налетел на своей «Испано‑суизе» на бревно. С тех пор мост ни разу не ремонтировали, и теперь некогда новенькие светло‑желтые доски почернели и даже не скрипели – жалобно всхлипывали при каждом его шаге.
На той стороне что‑то гневно и тревожно вскрикнули, и вслед немедленно щелкнул сухой винтовочный выстрел.
Мигель остановился и замахал своим импровизированным белым флагом еще сильнее. Попадать под случайную пулю не хотелось.
– Я – парламентер! – немного подумав, крикнул он. – Не стреляйте! Я из города!
На той стороне молчали.
Мигель с трудом преодолел в себе желание обернуться назад, чтобы убедиться, что никто из не наигравшихся еще в войну мальчишек не целится ему в спину, и снова шагнул вперед.
Никто вроде не возражал.
Он взмахнул белой нательной рубашкой еще раз и, собрав всю свою волю в кулак, зашагал через мост. Миновал половину, затем три четверти, а потом вдруг ступил на твердую каменистую почву и понял, что все обошлось.
«Господи, благодарю!» – вздохнул он и, не прекращая махать своим «флагом», пошел прямо по дороге. Мигель уже видел высунувшиеся из укрытий головы, слышал негромкий удивленный говор солдат и боялся только одного – чтобы не ударили в спину. И едва он об этом подумал, как груда камней на обочине неожиданно зашевелилась, оттуда показался ствол крупнокалиберного пулемета и заспанные перепуганные глаза.
Мигель остановился, взмахнул флагом еще раз и в следующий миг понял, что опоздал, – пулемет уже делал свое дело – дробно и тяжеловесно. Мигеля ударило по ногам, а затем, когда он осел на колени, мощно двинуло в плечо, развернуло и бросило на камни лицом вниз.

***

Он так и не потерял сознания – ни когда его перебежками, под шквальным огнем с республиканской стороны, уносили с дороги, ни когда перетягивали ноги и торчащий из плеча окровавленный обрубок тонким сыромятным ремнем, ни когда его глаза встретились с глазами подъехавшего на роскошном «Мерседесе» майора Диего Дельгадо.
– Хорошая машина, Диего, – одними губами произнес Мигель. – Такая, как ты хотел…
Майор прищурился, кажется, узнал его и вышел из машины.
– Имя, фамилия, звание, зачем шел… – навис над Мигелем рыжий веснушчатый капрал.
– Подожди, – отодвинул его в сторону Диего и наклонился над раненым. – Мигель? Ты, что ли?
– Слушай, Диего… – прошептал Мигель. – Там… у тебя… немой парень работает… это он, тот самый садовник… помнишь?
Диего нахмурился, но, похоже, вспомнить, о ком речь, не сумел.
– Это он землю во рты кладет, – торопясь, выдавил Мигель. – И лопатой… тоже… он. Останови его, Диего.
На той стороне реки ухнуло орудие, майор вскочил и, на ходу отдавая приказания, бросился к машине, а Мигеля схватили за ворот и поволокли на обочину.

***

Себастьяна взяли минуты через две, прямо в только что выкопанном им под пулеметное гнездо окопе. Рыжий веснушчатый капрал подошел к немому парню с двумя солдатами и ткнул в него пальцем.
– Взять.
Изумленного землекопа подхватили под руки и потащили вдоль линии окопов, затем – через бугор и бросили в им же самим подготовленную яму для пленных. Себастьян поднялся на ноги, отряхнул с колен землю и огляделся.
Справа в углу, обхватив голову руками и ни на что уже не реагируя, сидел взятый вчера республиканский комиссар. Прямо у глинистой стены перебирал четки проштрафившийся марокканец, а слева… Себастьян пригляделся и растерянно заморгал. На него смотрели до боли знакомые глаза полицейского.
Он полулежал на боку, а из разорванного плеча в лохмотьях мяса и сухожилий торчала желтая острая кость.
Себастьян подошел и присел на корточки.
– Эс‑те‑бан… – выдохнул полицейский. Себастьян дружелюбно оскалился. Увидеть земляка оказалось на удивление приятно.
– Я тебя нашел… Эстебан, – медленно проговорил Мигель. – Теперь за все ответишь: и за Тересу, и за Лусию… и за капитана Гарсиа… за все.
Себастьян оторопел. За два года войны он достаточно хорошо изучил карательный лексикон и уже знал, что означает «ответить за все».
– Га‑а‑сиа? – удивленно поднял он брови.
– Это ведь… ты его убил… – Мигель кашлянул и задохнулся от боли.
– Не‑е‑е… – замотал головой Себастьян. – Я‑а… не‑е.
Мигель язвительно усмехнулся:
– А кто тогда? Господь бог?
– Се‑э‑си… – пожал плечами Себастьян. – О‑он.
Мигель оторопел. Он вмиг вспомнил свои подозрения по поводу Сесила Эсперанса, но сломать свою выверенную схему готов не был.
– Сесил?
– А‑ха, – кивнул Себастьян. – О‑он.
– Но листья ведь ты положил? – преодолевая боль, приподнялся Мигель.
Себастьян кивнул.
– Но зачем?
Себастьян болезненно сморщился. Объяснить словами, что капитану Гарсиа нужно было подсказать дорогу домой, он не сумел бы.
– Га‑а‑сиа хо‑ош‑ши… – с трудом выдавил он.
– Гарсиа хороший? – сам себе не веря, переспросил Мигель. – А Тересу кто убил? А сеньору Лусию? Тоже Сесил?
– Не‑е! – решительно замотал головой Себастьян и с нескрываемым омерзением жестом изобразил жиденькую, как у Христа, бородку. – О‑он.
– Энрике Гонсалес, – откинулся головой на земляную стену Мигель и вдруг ясно вспомнил все, что говорила ему спасенная и спрятанная садовником в землянке юная сеньорита Долорес. – Ну, конечно же. За это ты их всех и перерубил…
Себастьян печально кивнул, а Мигель закрыл глаза. Все выстраивалось просто и ясно. Да, этот Эстебан – убийца, но кто в наше время не убийца? Прямо сейчас по обе стороны реки собралось несколько сотен людей, совершенно не скрывающих своего намерения убивать всех, кто с ними не согласен.
У него еще оставались вопросы: и по поводу задушенного в своем кресле полковника, и по поводу похищенной из склепа сеньоры Долорес Эсперанса… Но вот сил, чтобы задать их, уже не хватало, а сознание плыло и уходило. Он очень устал… очень.

***

Себастьян хорошо знал, что случается – раньше или позже – с теми, кто попадает в яму, и его это никак не устраивало. Не то чтобы он был против смерти, нет, просто он знал, что если умрет вот так, не успев построить свой собственный кусочек Эдема, то целую вечность у него не будет Ничего, даже пшеничного ростка, которым он мог бы некоторое время любоваться после смерти. Сверху послышались голоса, и Себастьян быстро сел возле стены и закрыл глаза. Судя по положению тусклого солнца, прямо сейчас должна была произойти смена караула, и потом он сможет начать выбираться из этой ямы. А пока нужно было притвориться смирившимся.
Голоса стали громче, и вниз, прямо на голову Себастьяну посыпалась земля. Он затаил дыхание.
– Все четверо здесь… – внятно произнесли наверху.
– А могильщика за что?
– А я знаю? Наверное, стащил чего у офицеров…
– Козлы… парнишка‑то нормальный…
Голоса постепенно отдалились, потом совсем стихли, и Себастьян вскочил и твердыми, как дерево, привычными ко всему пальцами начал скрести глиняную стену возле угла ямы. В считаные минуты выскреб ступеньку для ноги и тут же переключился на соседнюю стенку – с другой стороны угла.
Комиссар и марокканец заинтересованно подняли головы, но помогать не спешили. Они уже знали: кого застукают, того и расстреляют первым.
Третья ступенька шла уже сложнее – болели пальцы, но садовник не останавливался, и не прошло и часа, как весь ряд идущих снизу вверх ступенек был готов. Он прислушался, удовлетворенно всхлипнул и, как кошка, стремительно вскарабкался наверх. Выглянул из ямы и улыбнулся. Часовой сидел к яме спиной и с наслаждением курил самокрутку с душистым Канарским табаком. Себастьян сделал последнее усилие, встал обеими ногами на землю и неслышно скользнул к часовому.
Он делал это, наверное, раз двадцать – при каждом переходе линии фронта. Вот и теперь он обхватил часового за шею и резко, мощно сдавил. Солдат дернулся, попытался нашарить винтовку, но было поздно.
Себастьян аккуратно опустил свою жертву на землю, привычно сгреб ладонью горсть сухой земли и засыпал ее в мертвый оскаленный рот. Затем достал из кармана зернышко пшеницы, тщательно вдавил его в этот своеобразный «горшочек» и только после этого метнулся к яме.
Марокканец уже почти поднялся наверх. Себастьян сделал останавливающий жест рукой и ткнул пальцем в сторону Мигеля. Марокканец, не желая возвращаться, яростно ощерился. И тогда Себастьян просто положил ему руку на голову и столкнул вниз.
– О‑он… – с усилием произнес Себастьян и снова ткнул пальцем в сторону Мигеля.
Марокканец и комиссар переглянулись и, не желая терять времени, подняли неподвижное тело. Себастьян подхватил его за ворот, легко, почти без усилий взвалил на спину и, не оборачиваясь, побежал в гору. Отсюда до усадьбы господ Эсперанса было рукой подать.

***

Первым, что увидел Мигель, когда открыл глаза, был потолок – низкий и черный от времени. Мигель повернул голову и обнаружил, что лежит в маленькой комнатке на выдвинутом в самый центр дощатом помосте.
Он попытался встать, но это не получилось, и тогда Мигель скосил голову и заметил веревочный узел. Он был связан. И ни ногами, ни правой рукой, ни даже торсом пошевелить было решительно невозможно.
Сзади послышалось тяжелое дыхание. Мигель вывернул голову и увидел Эстебана. Садовник стоял над ним со своей до состояния бритвы отточенной лопатой и странно улыбался.
– Не надо, Эстебан, – прошептал Мигель. – Не надо…
– Хо‑ошши‑и… – оскалился садовник, обогнул привязанное к дощатому столу тело и, примериваясь для удара, поднял лопату.
– Не на‑адо! – заорал Мигель. – Подожди! Что тебе надо?! Зачем?!
Садовник оскалился еще ужаснее, приподнял сверкнувшее лезвие над полицейским и с мощным, изнутри идущим выдохом ударил.

Часть VI

Лишь когда подтянулась артиллерия и республиканские отряды выбили с позиций, а полк майора Диего Дельгадо прокатился по городу и исчез где‑то за горой Хоробадо, Себастьян рискнул приблизиться к господскому дому.
Он медленно поднялся на террасу, и внутри у него тоскливо сжалось. Место, где когда‑то сеньора Тереса обучала его рисованию, а падре Теодоро рассказывал притчи из величайшей на свете книги, производило жуткое впечатление. Сломанные ореховые перила, вытоптанные сотнями подбитых набойками сапог ступени и полное запустение.
На черных, давно уже мертвых клумбах сырой осенний ветер гонял обрывки бумаги, а от флигеля невыносимо несло мочой и фекалиями.
В ноги Себастьяну ткнулся выброшенный ветром из открытых дверей кусок бумаги, Себастьян наклонился и поднял его. Это был обычный почтовый конверт с отпечатанной на нем пасторальной картинкой с Иисусом – в хламиде, с посохом и во главе небольшого стада своих любимых агнцев.
Ветер дунул сильнее, и треугольный клапан конверта хлопнул, а садовник вздрогнул от внезапно вспыхнувшего перед глазами видения. Ветер дунул еще раз, и он понял, что ему не показалось. На клапане типографским способом была нанесена голова Франсиско Франко Баамонде, и когда клапан закрывался, светлый лик Сына Божьего на удивление точно подменялся твердокаменным лицом генералиссимуса.
Себастьян недоуменно пожал плечами, смял конверт черными, крепкими, как дерево, пальцами, еще раз оглядел картину запустения и решительно покачал головой. Даже в военном госпитале, где он килограммами выгребал гнилое мясо и гной, было приятнее. Надо было наводить порядок. И немедленно.

***

Практически полдня он выносил из господского дома наваленное чуть ли не в каждом углу дерьмо, а потом нашел тряпку и ведро и за оставшиеся полдня вымыл полы во всем доме. А потом набрался мужества и вышел в сад.
Впечатление было удручающим. Все два года именно здесь квартировали штабы проходящих через городок полков и батальонов, и за эти два года окружающие дом клумбы утоптали до состояния армейского плаца, а платановую, самую близкую к дому рощу сеньора Сесила Эсперанса вырубили и пустили на дрова практически целиком.
В пруду возле грота плавал одинокий собачий труп, гладкие камни, которыми садовник когда‑то любовно выкладывал тропинки, оказались по неведомой причине сваленными возле калитки, фиалковый ручей сеньориты Долорес превратили в помойку, а по всему саду в изобилии валялись коровьи и овечьи кости.
Себастьян не сумел бы сказать этого словами, но он чувствовал: господь глубоко прав, стирая человечество с лица земли. Но времени на бесплодные переживания у него не оставалось. Ибо срок близился, и он просто обязан был привести все в порядок до наступления Страшного суда.
Первым делом этой же ночью он взялся за сушняк. Лишенные полива деревья пострадали весьма серьезно, и чего‑чего, а дров здесь теперь было столько, что хватило бы топить весь дом Эсперанса две или три зимы.
Через несколько дней напряженного труда настала очередь клумб, и за несколько следующих суток Себастьян тщательно перекопал их все, попутно очищая землю от гильз, пуговиц и битого стекла.
Затем он восстановил все до единой тропинки в саду. Затем – очистил ручьи. Затем, уже в декабре, – выкорчевал оставшиеся от платановой рощи пни. И только тогда разрешил себе приостановиться, чтобы обдумать новую ситуацию.
Он уже видел все недостатки своего сада. Когда‑то давно, два года назад, он ему казался идеальным, но теперь Себастьян чувствовал себя достаточно сильным и взрослым, чтобы признать, что все это не то. Да, местами сад был довольно удачен, а участок сеньоры Тересы и вовсе можно было назвать шедевром, но в целом сад не оставлял особого впечатления. В нем не было главной идеи, некоего «ствола», от которого могли бы расти менее значительные части.
Себастьян снова набрал камней и кусочков мха и прямо на господской террасе выложил уменьшенную в сотни раз модель усадьбы, сел перед ней и стал думать. Ему до смерти было жалко ломать уже сделанное, но он понимал, что без коренной переделки не обойтись. Но время шло, а подходящей идеи все не находилось. И когда выпал снег, садовник признал, что помочь ему может лишь господь бог.
Он открыл господский флигель, растопил печь, тщательно, с мылом, точно так же, как делали это господа, вымыл руки, с некоторым трепетом сел за господский стол и положил перед собой толстую, недоступную для простого народа господскую Библию – одну из тех, что стояли на бесчисленных полках. Набрал в грудь побольше воздуха, зажмурился и… раскрыл где‑то в середине. Долго не решался посмотреть, а потом осторожно приоткрыл один глаз и обомлел.
Со страницы на него смотрел человек без кожи.
Себастьян однажды уже видел, как марокканцы снимали кожу с попавшего в плен республиканца, но то, что господь предвидел эту человеческую страсть и заставил своих пророков отобразить ее в одной из своих библий, для него было новостью.
Он перевернул еще одну страницу, и еще одну, и еще… И отовсюду на него смотрели человеческие кости и человеческие внутренности, разрезанные пополам глаза и распиленные вдоль и поперек черепа.
Себастьян поежился. Кое‑что из этого он бы сумел, как тогда… с полицейским, но далеко не все… далеко…

***

Все господские библии он сумел просмотреть недели за две, и полезного отобрать удалось невероятно много – целых шесть книг. В пяти из них было просто невероятное изобилие картинок и фотографий самых разных садов и парков, а в шестой – самой ценной – на детальных, тщательно прорисованных картинках изображалось создание Адама и Евы, приход Христа, мучения святых, конец света и в конце – самое главное:
устройство рая, ада и лежащего между ними чистилища.
Себастьян просидел над этой картиной часа три и понял, что у него уже есть идея. В его саду, как и на картине, тоже было некое подобие райских областей с сеньорой Долорес на самом верху и сеньорами Тересой и Лусией чуть ниже. Было готово и своеобразное «чистилище» с уже похороненными капитаном Гарсиа и старым полковником и пока еще живым Сесилом Эсперанса. А была и наихудшая область – там, в гроте.
Понятно, что такое деление было условно, – Себастьян искренне любил каждую частицу своего сада. Кроме того, он пока не создал ничего по‑настоящему верного для юной сеньориты Долорес и ее кузена Пабло, и уж совсем ничего пока не сделал для себя. Но общую структуру будущего Эдема садовник уже прозревал.

***

Около месяца Себастьян бился над садом изо всех сил. Он почти не спал и, хотя ел так много, что вскоре мышей в опустевшем доме почти не осталось, высох, как самшит, и порой путал от усталости самые простые вещи. И все равно, работы оставалось так много, что он чувствовал: отложи господь свой Страшный суд хоть на двадцать лет – не успеть. И когда он вдруг начал ловить себя на малодушном желании обойтись меньшим трудом, сделать все попроще, стало ясно, что так дальше нельзя.
Себастьян знал, что брать чужое нехорошо, но ставки были слишком высоки, а потому после недели тягостных размышлений он прошел в сад, с легкостью отыскал аккуратно замаскированный дерном тайник и начал вытаскивать господские сокровища наружу.

***

В течение следующей недели город был буквально наводнен столовым серебром и бесчисленными золотыми безделушками семьи Эсперанса, а возле усадьбы круглосуточно толпились жаждущие подзаработать голодные, изможденные люди.
Себастьян приветствовал каждые новые рабочие руки. Некоторое время он оценивал принесенный инструмент и физическую крепость пришедшего, затем вел его в сад и жестами объяснял, что следует делать. И если в течение суток‑двух работа исполнялась, человек получал половину предусмотрительно разрубленной золотой монеты, серебряную вилку или – если работа никуда не годилась – две‑три редчайшие китайские чашечки времен очередной безвестной китайской династии.
Конечно, горожане понимали, что все это не принадлежит ущербному батраку и золото – господское. Но на него можно было выменять и муку, и соль, и даже мясо, и это решало все.
Находились и те, кто пытался остановить разбазаривание чужого имущества. Уже через день усадьбу посетил падре Теодоро, но твердо знающий, что на том свете золото господам не понадобится, Себастьян решительно отказался его слушать. Дважды садовника пытались обворовать и четырежды – ограбить, а однажды под видом патруля пожаловала команда мародеров. Но результат был одинаково безнадежен: одних садовник просто выставил с работы, за другими гнался с лопатой до самого моста, а мародеров по доброй армейской традиции просто прикопал в «овечьем саду».
И работа шла.
Под руководством Себастьяна в саду быстро и аккуратно выкорчевали все, что не укладывалось в его новый генеральный план. Натаскали песчаника и проложили новые широкие тропы по всему саду. Провели гигантские земляные работы и за двадцать четыре дня сделали целую серию прудов, каскадом идущих от грота к усадьбе прямо по центру прежней лавровой аллеи. А потом садовник щедро рассеял собранные по всей Испании семена, и новый райский сад начал выглядеть таким же дерзким и прекрасным, как и весь созданный господом мир.

***

В середине февраля, когда по всему саду зацвел миндаль, возле ворот усадьбы остановилась потрепанная армейская машина. Оттуда в сопровождении сеньора Сесила и молодого сеньора Пабло вышла сеньорита Долорес, и Себастьян понял, что все‑таки он успел в последний момент.
Господа с изумлением оглядели новый, совершенно неузнаваемый сад, недоуменно переглянулись и, настороженно озираясь по сторонам, прошли в дом. Некоторое время бродили по комнатам, привыкая к разрушениям, а потом вынесли на террасу столик и три стула, сели и до самой ночи так и просидели за бутылкой привезенного с собой вина.
И только перед тем, как встать, сеньор Сесил вдруг покачал головой и со сложной смесью восторга и недоумения произнес:
– Тюильри…
И тогда так и просидевший шесть часов подряд в зарослях цветущей вишни Себастьян заплакал. Теперь он точно знал, что им понравится здесь лежать.

***

Бывший начальник полиции города лейтенант Мигель Санчес начал вставать с постели только в середине февраля. Пули крупнокалиберного пулемета не только начисто снесли ему левую руку, но и пробили обе ноги. И, как говорил старый городской врач сеньор Анхелио, если бы не садовник семьи Эсперанса, лежать бы Мигелю на кладбище.
Мигель это знал. Судьба оказалась к нему безжалостна, и он так и не сумел потерять сознания второй раз, а потому помнил все. Он помнил, как Себастьян Хосе Эстебан отсек ему грязные обрывки руки острой, как бритва, садовой лопатой. Он помнил, как садовник смазал обрубок, а затем и обе раны на ногах пахучей смолистой массой, более всего напоминающей обычный садовый вар. И он помнил, как этот странный полубезумный парень взгромоздил его к себе на спину, отнес к реке, по грудь вошел в ледяной, ревущий на сто голосов ноябрьский поток, а потом где ползком, а где бегом пересек линию фронта и доставил Мигеля к врачу.
И, если честно, Мигель теперь даже не знал, как будет с этим жить. Еще в январе, когда ему стало полегче, он достал потрепанное от постоянного перечитывания письмо старого австрийского доктора Фрейда и увидел, как много он до этих пор не понимал.
Только сейчас он по достоинству оценил короткую фразу об обязательном наличии у пациента особой сверхцели. Только сейчас в полной мере осознал, что Себастьян действительно любит семью Эсперанса. Любит настолько, что в возрасте одиннадцати лет протащил мертвую сеньору Долорес несколько километров только для того, чтобы похоронить где‑нибудь неподалеку от своего дома. Любит настолько, что вышел против двенадцати вооруженных мужчин с одной садовой лопатой и отомстил и за Тересу, и за Лусию. Любит настолько, что, однажды решив, что Мигель полезен семье Эсперанса, спасал его от неминуемой смерти два раза подряд.
Да, этот парень был со странностями… довольно кровавыми странностями, и эта его манера убивать людей лопатой, а потом забивать рты землей не могла не внушать омерзения. Но теперь Мигель стал думать, что таким образом Эстебан служит своей идее и, скорее всего, просто пытается побыстрее завершить опасную для семьи Эсперанса войну. Ведь гражданских лиц он никогда не трогал.
Мигель понимал, что будет вынужден арестовать его, как только в городе установится нормальная власть. Формальных поводов было два – кладбищенский вандализм и хищение. О том, что немой садовник распоряжается имуществом семьи Эсперанса, гудел весь город.
Но главное, Мигель уже изучил свежие работы герра Фрейда и понимал, что посадка семечка в рот может означать и замещение введения спермы в совсем другой орган, и когда восемнадцатилетний, определенно задержавшийся в развитии Эстебан все‑таки созреет в половом смысле, может произойти самая неожиданная трансформация его и без того больного сознания. И все‑таки ему было стыдно. Ведь за два года войны Мигель повидал куда более опасных монстров, и ничего – все на свободе и даже при власти.
А потом наступило 1 апреля 1939 года. Вошедший в Мадрид Франсиско Франко Баамонде официально объявил о своем полном триумфе, в городе снова появился сбежавший два года назад алькальд сеньор Рохо, а Мигель снова позабыл обо всем, кроме злобы дня.
Во‑первых, у него сразу потребовали отчета обо всех незаконно проведенных реквизициях и прозрачно намекнули, что каторга Мигелю обеспечена. Во‑вторых, кое‑кого в городе категорически не устраивала проведенная Мигелем колоссальная работа по идентификации горожан, расстрелянных проходившими через город войсками. И теперь сеньор Рохо прямо требовал передачи лично ему в руки всех документов, хоть как‑то затрагивающих интересы нашей доблестной армии и патриотов из бывшей «Испанской фаланги». И, в‑третьих, все с тем же напором алькальд потребовал отдать ему все бумаги, касающиеся деятельности левых группировок, для проведения открытого и масштабного политического процесса над преступным республиканским режимом.
Мигель хорошо понимал, что это значит, – чистки шли уже по всей стране, но у него были совсем другие планы.
В начале апреля из франкистской военной прокуратуры на его имя пришло требование о помощи в поимке Сесила Эсперанса. Уже начавший вставать с постели Мигель с трудом, но добрался до комендатуры, созвонился с армейскими следователями и узнал, что Сесилу вменяется крупное хищение денежных средств и что, по оперативным данным, мошенник где‑то здесь, в городе, и готовится к спешному отъезду.
Это был уникальный шанс, и хотя Мигель пока не представлял, как добиться от немого садовника свидетельских показаний, он понимал, что политических препятствий для привлечения Сесила к ответственности за убийство старшего брата теперь нет. Но вот сделать это было некому.
Полиции как таковой в городе не имелось, расквартированный здесь для поддержания порядка взвод из полка подполковника Диего Дельгадо начальнику полиции не подчинялся, да и само положение Мигеля Санчеса было неясным. По состоянию здоровья он исполнять свои обязанности не имел права, а замену все не присылали.
Он отправил алькальду письменный запрос на выделение людей для поимки Сесила Эсперанса и Себастьяна Хосе Эстебана, но ответа не дождался. Тогда он обошел бывших членов комитета самоуправления, но на разговор с ним решились только двое, да и те прямо сказали, что теперь, когда власть в городе снова принадлежит алькальду, они вмешиваться в городские дела не станут – боятся. И тогда Мигель снова взял свой вырезанный из подпорки костыль и отправился к усадьбе семьи Эсперанса один.

***

Себастьян торопился. Многое менялось на глазах, а он должен был успеть.
Сильно изменился повзрослевший и заматеревший за два года отсутствия молодой сеньор Пабло. Садовник сразу, едва глянул на него, понял, что Пабло уже приходилось убивать и ему это нравится. Даже теперь, вернувшись домой, он все еще грезил о былом, а потому быстро нашел себе товарищей, выкупил у военных и подремонтировал некогда принадлежавшую полиции «Испано‑суизу», стал исчезать по ночам и возвращался только под утро, пропахший кровью, винным перегаром, порохом и пряными ароматами бесчисленных соитий.
Он определенно вырос из маленького грота у маленького пруда, и Себастьян был даже вынужден выделить ему часть каскада прудов и теперь спешно досаживал по берегам колючие лианы и яркую, изобильно и назойливо цветущую магнолию.
Повзрослела и расцвела и сеньорита Долорес. Себастьян приглядывался к ней около месяца и не мог не признать – лучшего цветка в этом саду еще не было. Даже ее дядя и кузен часто и подолгу не могли оторвать взгляда от ее танцующей, завораживающей походки. Трепетная, нежная фиалка все еще отражала некоторые черты ее характера, но именно некоторые, и садовник порой не спал ночами, мысленно перебирая всевозможные сочетания цветов и кустарников, могущих отразить все великолепие этого божественно красивого и грациозного существа, и каждый раз признавал, что создавшего ее господа превзойти невозможно.
Но более всего тревожил Себастьяна сеньор Сесил. Он вообще перестал ходить на свой участок, пусть и без платанов, и определенно был не в себе.
Себастьян не видел, как Сесил Эсперанса целыми днями названивает по восстановленной телефонной линии то в Мадрид, то в Барселону, а то и в Берн. Он не знал, что Сесил уже упаковал свой багаж и теперь только ждет сигнала. Но он прекрасно видел, что сеньор Сесил словно отгородился от семьи и от сада глухой высокой стеной, и вот это его не устраивало.
А потом сеньор Сесил вышел в сад, и Себастьян понял, что тот прощается с усадьбой. Весь день сеньор Сесил гулял по весенним лужайкам и к вечеру прошел каждой тропинкой и посидел с початой бутылкой вина чуть ли не на каждом камешке. А потом он вернулся в дом, подошел к открытому настежь окну своей комнаты, и сидящий точно напротив него садовник увидел, что глаза господина мертвы.
Себастьян очень удивился. Да, ему приходилось убивать, и он очень часто видел, как умирают люди, – почти все они или боролись до последнего, или просто засыпали с улыбкой на запекшихся от утомительной борьбы со смертью губах. Сеньор Сесил был мертв уже при жизни.
Себастьян мучился сомнениями всю ночь, а когда настало утро и на востоке занялось алое зарево, понял, что, если сеньору Сесилу не помочь умереть прямо сейчас, он может, подобно кошке или собаке, уйти из дома и забиться в какую‑нибудь дыру на самом краю света. И найти его там, а тем более выманить, уже не удастся.
И когда Себастьян целиком осознал уровень опасности, он забрался под кровать, вытащил запыленную шкатулку, открыл ее, достал фотографию матери с пятью прожженными сигаретой отверстиями, карты с голыми женщинами и две подаренные сеньорой Долорес Библии – отцовскую и свою – и взял в руки шелковый, заплетенный в косичку черный шнурок. Он знал, как непросто расстаться с жизнью – даже мертвому, – и был просто обязан помочь сеньору Сесилу умереть дома.

***

До усадьбы Эсперанса Мигель добрался только к обеду. Он долго отдыхал, прислонившись к облупленным воротам, а потом поправил выбившийся из кармана пустой рукав, постучал в калитку, так и не дождавшись ответа, вошел и обомлел.
Прямо от ворот вверх, в гору круто поднималась широкая, вырубленная в семейном саду Эсперанса просека, и там, наверху, были отчетливо видны три узких водопада, чуть ниже по склонившимся ивам и магнолиям угадывался целый каскад прудов, а еще ниже ручей резко сворачивал влево, а просека обрушивалась на зрителя совершенно безумным, шизофренически буйным изобилием цветов.
– Бог мой! – прошептал Мигель. – Так вот куда золото Эсперанса пошло!
Он повернул голову влево, туда, где виднелся свернувший ручей. Над невероятной красоты простирающейся на десятки метров по обе стороны ручья мавританской лужайкой цвели магнолии и колючие лианы, из хаотично разбросанных отчетливой фаллической формы альпийских горок торчали иберисы и бессмертник, и от этого красочного, неудержимого и совершенно варварского буйства мощно веяло уже абсолютным безумием.
Мигель чертыхнулся и, прихрамывая, заторопился к дому. Цепляясь за стену, поднялся по скрипучим расшатанным ступенькам и замолотил кулаком в дверь.
– Сесил! Сесил Эсперанса! Немедленно откройте!
Внутри послышались шаги, и Мигель автоматически сдвинул правую руку поближе к карману – туда, где, оттопыривая линялую ткань старого полицейского мундира, угадывался мощный, тяжелый револьвер.
Дверь широко распахнулась, и на него уставились круглые и живые, донельзя удивленные глаза.
– Господин лейтенант?
Мигель моргнул. Это определенно была младшая Долорес, но, бог мой, как же она похорошела!
– Да, сеньорита Эсперанса, – произнес он. – Ваш дядя еще дома?
– Вчера был дома, – улыбнулась Долорес. – Вы проходите, проходите, господин лейтенант! Я сейчас его позову…
Мигель обернулся, бросил последний взгляд на психиатрический разгул цветов и красок за спиной и, прихрамывая, прошел внутрь. Брать Сесила Эсперанса под арест при племяннице ему не хотелось, но другого выхода он не видел.
Долорес предложила ему присесть, быстро взбежала по лестнице на второй этаж, постучала, затем скрипнула дверью, и вдруг она испуганно охнула.
Мигель выронил костыль и, шипя от боли и подволакивая ногу, помчался вслед за ней. Цепляясь за перила, с трудом преодолел два десятка ступенек, чуть не потерял сознание у двери, но собрался и ввалился в комнату Сесила Эсперанса.
Долорес оторопело стояла в самом центре комнаты, приложив ладони ко рту, а вокруг – словно Бонапарт прошел. Постель смята, подушки на полу, маленький китайский столик нещадно раздавлен, а узорный марокканский ковер усыпан осколками фарфора и обильно полит кофе. И только Сесила Эсперанса здесь не было.
Мигель стремительно окинул взглядом комнату, привычно отмечая многочисленные признаки борьбы, и прохромал к мятой постели. Наклонился, и по его спине прошел холодок: прямо на подушке лежала знакомая черная шелковая нитка.
«Как с Ансельмо! – охнул он. – Господи! Неужели он его все‑таки убил?!»
Мигель переместился к настежь распахнутому окну. На белом мраморном подоконнике виднелись отчетливые отпечатки грязных босых ног. Сесила определенно вытащили через окно.
– Дьявол! – выругался Мигель и повернулся к Долорес. – У вас оружие есть?
Девушка кивнула.
– Возьмите, запритесь в комнате и никуда не выходите! – жестко распорядился Мигель и бросился к выходу. Поскользнулся и съехал по лестнице вниз, кряхтя от боли, выскочил на террасу и обвел сад пристальным взглядом. До этих пор Себастьян членов семьи Эсперанса не убивал, но, видимо, всякое правило должно иметь исключения.
«И где мне его искать?!»
Мигель прохромал вниз по скрипучей ореховой лестнице террасы и заковылял по широкой, выложенной желтым плитняком тропе.
Он вдруг подумал, что, возможно, напрасно поверил садовнику и на самом деле и старого полковника, и Тересу с Лусией убил именно Себастьян, а никакие не анархисты и уж тем более не Сесил. Все внутри его сопротивлялось этой следственной версии, но то, что Мигель увидел в комнате, снова переставило акценты, и он теперь даже не знал, чему верить.
Он дошагал до развилки троп и замер.
Черт его знает, как и когда садовник успел это сделать, но сад был неузнаваем! Широкая, даже не тропа – настоящая дорога вела сквозь зеленые путы молодых колючих лиан, мимо буйных, каскадами льющихся с каждой альпийской горки цветов куда‑то вперед, где фиолетовые и сиреневые краски редкой для этих мест сирени плавно перетекали в небо и словно таяли в нем. И казалось, отойди он в сторону с дороги хоть на несколько шагов, и назад уже дороги не найти.
Мигель зябко поежился и, преодолевая головокружение, заставил себя пройти еще несколько десятков метров, пока не поймал себя на том, что никого более не преследует, а только тем и занимается, что пытается сообразить, как будет отсюда выбираться. Черт его знает, в чем тут дело, но сочетание цветов буквально гипнотизировало, а дорожки делали такие странные повороты, что он уже и не взялся бы сказать, в какой стороне находится усадьба. И тогда Мигель решительно повернул назад.

***

Вернуться с первой попытки не удалось. Развилок оказалось больше, чем он предполагал, и каждый раз Мигель почему‑то выбирал не ту. Ему не удавалось сориентироваться даже по сторонам света. Сойти с дороги было сложно – колючки, но каждый раз дорога уводила его на несколько градусов в сторону от цели, и Мигель внезапно обнаруживал себя то на каскаде прудов, то у грота, то над прячущимся в зарослях ручьем. И лишь часа через два беспрерывных плутаний, когда Мигель решил прорываться прямо сквозь колючки, он вышел к дому.
Долорес ждала его на террасе.
– Не нашли? – с угасающей в глазах надеждой спросила она, и Мигель печально покачал головой.
– Я должен осмотреть дом.
– Конечно! – закивала головой девушка. – Только в комнату к кузену не ходите, он пока еще спит.
Мигель посмотрел на часы – 14.00 – и решил, что первым делом разбудит кузена: еще один мужчина в пустом доме ему бы не помешал. Извинился перед Долорес, попросил провести его в комнату к Пабло и спустя пару минут стоял перед кроватью с храпящим на весь флигель крепким молодым мужчиной.
Пабло спал лицом вниз и прямо в одежде. Мигель нагнулся над ним, осторожно тронул за плечо и замер. По самому краю рукава Пабло шла полоска до боли знакомого бурого цвета.
«А если это он? – подумал Мигель. – Хотя нет, в комнате следов крови не было… А если он убил его уже на улице?»
Он глубоко вздохнул, прикусил губу и толкнул Пабло в бок.
– Эй! Сеньор Эсперанса! Вставайте!
Пабло заворочался, перевернулся на спину и открыл глаза. Некоторое время пытался понять, кто это над ним стоит, а затем перевел взгляд на Долорес и понимающе покачал головой:
– Все‑таки… сдала меня… сука…
Повернулся на бок и стремительно сунул руку под подушку.
Мигель сразу же бросился вперед и навалился сверху, не давая ему вытащить оружие, но силы были неравны. Пабло ударил его головой в лицо, затем – совершенно расчетливо – по культе, вытащил из‑под подушки «браунинг», вскочил и, не отрывая взгляда от сбитого с ног, но пытающегося подняться безрукого полицейского, задом попятился к двери.
– Пабло! Зачем? – вскрикнула Долорес, но тот даже не обратил на нее внимания и стремительно выскользнул за дверь.
Мигель с трудом поднялся на ноги, поддерживаемый испуганной девушкой, вышел во двор и с горечью признал, что служба для него закончилась.

***

Этим же вечером Мигель нанес официальный визит сеньору Рохо. За полным отсутствием иного начальства выложил на стол алькальда служебный револьвер и прошение об отставке и присел на стул.
– Что, Мигель, совсем плохо? – понимающе улыбнулся алькальд.
Мигель кивнул.
– Ну, вот видишь… а хорохорился‑то как! – мстительно напомнил алькальд. – А теперь отвечать придется.
– Что мое – за все отвечу, – коротко отозвался Мигель.
Алькальд привстал и, важно оттопырив нижнюю губу и выставив живот, подошел к окну. Там, во дворе недавно восстановленной ратуши, маршировал пехотный взвод.
– Значит, признаешься? – внезапно повернулся он к Мигелю.
Бывший начальник полиции замер.
– Да‑да… Пабло Эсперанса мне все рассказал, – удовлетворенно усмехнулся алькальд. – И как ты деньги с него требовал, и как угрожал, и как решил несколько убийств на него спихнуть…
Мигель некоторое время пытался осмыслить всю эту белиберду, а потом сокрушенно покачал головой и натужно рассмеялся. Все было ясно как день. Пабло настолько перепугался, что решил опередить события.
– Кстати, «Испано‑суизу» твою тоже нашли… – вернулся к столу и сел, сложив маленькие крепкие кулаки перед собой, алькальд. – Естественно, всю в крови. В общем, новому начальнику полиции будет над чем поработать.
– Я арестован? – спросил Мигель.
– Это не мне решать, лейтенант… так что… гуляй пока.
Мигель встал со стула и направился к выходу, но у самых дверей остановился. Ему вдруг страстно захотелось напомнить алькальду, что не за горами то время, когда и он, невзирая на всю его лояльность ко всем подряд, станет отработанным материалом. И тогда его спишут – так же беспощадно, как и начальника полиции сейчас.
Но он сдержался.

***

Когда начальник полиции пытался разобраться с садовыми тропинками, сеньор Сесил Эсперанса был уже похоронен. Он сражался за жизнь даже не отчаянно – остервенело: зацепил и разбил ногой чашечку с кофе, раздавил весом своего тела хрупкий прикроватный столик, сумел просунуть пальцы между горлом и шнурком… Но с хваткой Себастьяна мало что могло сравниться; садовник просто сел ему на спину, затянул шелковой косичкой шею сеньора Эсперанса вместе с пальцами, натянул удавку до отказа и стал ждать. И секунда за секундой защита медленно, но неуклонно ослабевала. А потом Себастьян спрятал косичку в карман, взвалил обмякшее тело на плечо, поднес к окну, сбросил со второго этажа на газон и прыгнул следом.
Еще через два часа сеньор Сесил был посажен в стремительно вырытую узкую и глубокую штольню точно посредине своего участка райского сада. А еще через четыре пришел полицейский.
Привычно прячась за кустами, Себастьян сопровождал его всю дорогу и остался доволен. Полицейский, как и всякий нормальный человек, всячески избегал сходить с тропы и шел строго тем маршрутом, каким должен был бы идти каждый. И только в самом конце отчаялся и рванул прямо по колючкам.
А потом было это странное бегство сеньора Пабло, затем полицейский ушел, а поздно ночью Пабло снова появился – пьяный и злой, сказал что‑то кузине, и Долорес испуганно отшатнулась и убежала в свою комнату. Себастьян перестал отходить от дома дальше, чем на десять‑пятнадцать метров.
Даже при жизни старшего поколения в этой семье находилось время и место для глубоко затаенных обид. Теперь же, после исчезновения сеньора Сесила, остатки хрупкого равновесия дома Эсперанса мгновенно пошатнулись и начали стремительно проседать. Себастьян чувствовал это всей кожей и рисковать шатким благополучием этой семьи сейчас, когда до конца всего сущего осталось всего ничего, не стал бы ни за что.
Он сбегал на конюшню, вытащил из пачки пару джутовых мешков для подстилки и залег в кустах прямо напротив флигеля. Долго смотрел, как вконец расстроенный сеньор Пабло чистит свой черный «браунинг», периодически целясь в невидимого врага и с остервенением щелкая курком. Затем, таясь за кустами и камнями, он проводил сеньора Пабло до самого грота и терпеливо ждал, когда тот пополнит запасы спиртного. Снова проводил к флигелю…
Обычно примерно в это время за сеньором Пабло заезжали друзья, и они все вместе исчезали на ночь, а то и на сутки, чтобы, как иногда выражался Пабло, «немного разгрузиться». Но сегодня друзья объявляться не торопились, и, как ни высматривал Себастьян, ведущая к усадьбе дорога была совершенно пуста.
Сеньора Пабло это определенно беспокоило. Он беспрерывно вскакивал, начинал ходить по комнате и к полуночи, похоже, принял решение. Вывернул шкафы, судорожно отобрал несколько рубашек, выбрал пару туфель, вскрыл половицу и достал пачек двадцать мятых разноразмерных банкнот и мешочек с мелодично брякнувшим внутри золотом, торопливо запихал все это в желтый поцарапанный чемодан, прижал его коленом, застегнул и выскочил во двор.
Себастьян затаил дыхание.
Пабло как‑то болезненно посмотрел на приоткрытую калитку, затем на яркую полную луну в чистом звездном небе и внезапно скривился.
– Нет. Сначала – к этой суке!
Бросил чемодан прямо на клумбу, оттянул вниз галстук, нащупал и расстегнул пуговицу белоснежной рубашки и быстро взбежал по застонавшей лестнице ореховой террасы.
Себастьян осторожно высунул голову из кустов, огляделся по сторонам, стремительно скользнул к террасе, прижался к стенке и замер. Однажды он уже видел подобное выражение лица – у совсем другого человека, и оно ему не нравилось.
Внезапно в господском доме загрохотала мебель, ухнуло и посыпалось на газон оконное стекло, и тут же раздался пронзительный женский вопль.
Сердце Себастьяна забилось. Он уже слышал похожий вопль – за сутки перед тем, как сеньору Тересу и сеньору Лусию вынесли во двор ногами вперед.
Внутри дома снова что‑то грохнуло, затем заскрежетало, потом хлопнула дверь, и на террасу выскочила сеньорита Долорес. Всхлипывая и придерживая разорванную на плече ночную рубашку, с безумными, круглыми от ужаса глазами, она скатилась по лестнице и бросилась прочь от дома.
Себастьян внимательно проводил ее взглядом, нервно раздул ноздри и, заслышав дробный топот бегущего вслед сеньора Пабло, вжался в стену.
Сеньор Пабло легко перемахнул через перила террасы, спружинив сильными, тренированными ногами, по‑кошачьи мягко приземлился на клумбу, нехорошо улыбнулся и, расчетливо сокращая путь, помчался вслед.
Внутри у Себастьяна похолодело. Он совершенно точно знал, что означает эта нехорошая улыбка, и сама по себе она бы его не смутила, но чтобы кузен?! Садовник слишком хорошо помнил, что по этому поводу говорил падре Теодоро, – родственникам нельзя!
Садовник подобрался и широкими, плавными скачками помчался вслед за сеньором Пабло. Позволить ему совершить смертный грех, ускользнуть из Эдема в ад и сделать никчемными титанические усилия по созданию целого каскада райских прудов, специально для сеньора, Себастьян не мог.
Он продрался сквозь колючки и выскочил на бугор. Отсюда погоня была видна, как на ладони. Босая и полураздетая сеньорита Долорес изо всех сил мчалась по мавританской лужайке прочь от дома, а следом, планомерно сокращая расстояние, бежал сеньор Пабло.
Себастьян оценил расстояние и направление бега и удовлетворенно всхлипнул. Он знал, что скоро сеньорита Долорес выскочит на круговую тропу и тогда, даже невзирая на испуг, она уже не сможет заставить себя свернуть с дороги. Только бы сеньор Пабло не настиг ее раньше.

***

Он догнал Пабло в точности там, где рассчитывал: на перекрестке дорог у ручья. Выскочил из зарослей миндаля, сшиб с ног и повалил греховодника на землю. Себастьян знал, что пройдет время, совсем немного времени, и сеньор Пабло успокоится, протрезвеет и сам же будет искренне рад, что избежал совершения смертного греха. Главное, удержать его вдали от кузины хотя бы несколько часов.
Себастьян видел, что сеньор Пабло напуган, а потому, не особо церемонясь, сгреб его в охапку и вразвалку побежал к ручью – отцу это иногда помогало. Аккуратно опустил вырывающегося господина на камешек у самой воды и тут же почувствовал острую боль в груди. Удивленно скосил глаза вниз и увидел на своей когда‑то синей, а теперь серой, давно выцветшей рубахе черную в свете полной луны кровь. И тогда Пабло ударил его еще раз. И еще раз. И еще.
Это была наваха, и останавливаться оскорбленный господин не собирался. Стиснув зубы и выкатив черные от ненависти глаза, он резал и резал зарвавшегося батрака, пока садовник весь не покрылся черными кровавыми кляксами. А потом Себастьян жалобно захрапел, кулем повалился в руки молодого хозяина и судорожно обхватил его за спину.
Позвоночник хрустнул, как сломанная порывом ветра гнилая ветвь. Сеньор Пабло охнул, повалился на колени, затем на спину, но сознания не потерял, а потому видел все. Он видел, как садовник растерянно смотрел на свои окровавленные руки и грудь, затем некоторое время размышлял, а потом, превозмогая боль и слабость, взвалил хозяина на плечо.
Сеньор Пабло видел, как его несут в его собственный, самый любимый уголок сада семьи Эсперанса; как проносят мимо каскада обрамленных ивой и миндалем прудов, заносят в знакомый с малолетства грот, сдвигают в сторону круглый деревянный щит с глубоко вырезанной на нем медузой Горгоной, как разжигают керосиновую лампу и вскрывают третью, крайнюю справа бочку с винным спиртом.
А потом его подняли и загрузили внутрь и, еще живого, законопатили черной от времени дубовой крышкой.

***

На следующий день Мигеля Санчеса арестовали и доставили в расположенную в здании бывшего Союза свободных арендаторов военную комендатуру. Несколько часов продержали в одной из комнат с узкими, недавно зарешеченными окнами, а потом провели в караулку, и Мигель увидел перед собой сидящего за столом Диего Дельгадо.
Мигель машинально пошевелил еще побаливающей культей, но от попреков сдержался, прошел к столу, присел на крашеный солдатский табурет и, отметив на погонах бывшего товарища еще одну звезду, вежливо улыбнулся.
– Какими судьбами в нашем городе, господин полковник?
– Тебе‑то что? – устало отмахнулся бывший товарищ. – Ты мне лучше скажи, зачем ты вообще этого парня трогал?
– Ты – о Пабло Эсперанса?
– О ком же еще? – забарабанил пальцами по столу Диего. – Ты хоть знаешь, что он – герой войны?
Мигель пожал плечами.
– У него две благодарности от самого генерала Мола, – продолжил Диего, – и в свои восемнадцать лет он уже несколько раз через линию фронта ходил; в конце концов, он из приличной семьи… А теперь он пропал, и кое‑кто считает, что это – твоя работа.
– Я что, похож на убийцу? – ядовито поинтересовался Мигель. – Если хочешь знать, этот ваш «герой» сам едва меня не продырявил!
– Не знаю, не знаю, – раздраженно покачал головой полковник. – Но пока все неприятности в городе именно от тебя.
– Это тебе наш алькальд напел?
– Не только, – жестко посмотрел ему прямо в глаза Диего. – Комендатура на тебя уже четырнадцать жалоб получила.
– И что теперь? – испытующе посмотрел на бывшего товарища Мигель.
– Посидишь до суда… чтоб еще чего не натворил. А там суд все решит. – Диего поднялся из‑за стола и стукнул кулаком в тонкую дощатую стенку. – Караул!
За дверьми раздался грохот сапог, дверь заскрипела и распахнулась, Мигеля подхватили, подняли с табуретки, потащили к выходу, и вот тогда он не выдержал.
– Скажи мне только одно, Диего, – вывернув голову, прохрипел лейтенант от дверей. – Ты всех своих друзей в ямы кидаешь? Или только раненых?!
– А ну, стоять! – рявкнул полковник, и конвойные мгновенно остановились – прямо в проходе.
Диего тяжело подошел к Мигелю и, стиснув зубы, процедил:
– Я тебя два дня по всему городу искал! Лучших врачей привез… Но иногда приказы перевираются, даже мои…
Мигель посмотрел в глаза бывшего товарища и вдруг поверил.
– Слушай меня, Диего. Садовник Эстебан на свободе, и он еще кое‑кого похоронит, не только этого козла Пабло. Отпусти меня, Диего…
Полковник скрипнул зубами, на секунду отвел глаза в сторону и отрицательно замотал головой.
– Не проси…
– Там девчонка осталась, Диего… – умоляюще произнес Мигель. – Ты же помнишь маленькую Долорес?
Полковник насупился и отошел к столу. Конвойные ждали.
– Сбежишь ведь… – тихо, не глядя Мигелю в глаза, проронил полковник и вдруг обреченно махнул рукой. – Черт с тобой! Отпустите его…

***

К усадьбе семьи Эсперанса Мигель почти бежал. Задыхаясь от простреливающей тело боли и через каждые двадцать метров останавливаясь, чтобы отдышаться, он пересек опустевший город, затем дощатый разбитый мост через реку, взобрался на холм и ворвался в калитку.
– Долорес! Сеньора Долорес! Вы здесь?!
Никто не отвечал.
Мигель, хромая, взбежал по лестнице на террасу, толкнул дверь, понял, что она закрыта, и что есть силы замолотил в нее кулаком.
– Долорес! Вы здесь?!
Дом ответил молчанием.
Мигель спустился по лестнице, стремительно пробежал к флигелю, ворвался внутрь и испугался еще больше: флигель был пуст. И тогда он повернулся лицом к саду и заорал что было мочи:
– Долорес! Где вы‑ы‑ы?!
– И незачем так кричать… – громко произнесли из кустов напротив. – Идите сюда, лейтенант…
Мигель помчался на голос. Раздвинул кусты и с облегчением вздохнул.
– Слава богу! Вы живы… Но почему же вы не откликались?
Девушка печально улыбнулась.
– Я слышала, как вы кричали, но здесь так хорошо… уютно… совершенно не хотелось никуда выходить. – Она вздохнула, бросила случайный взгляд на дом и флигель и вдруг как очнулась. – Ой, господин лейтенант, а вы нашли Пабло?
– Пока нет, – мотнул головой Мигель и опустился на траву. – Извините, я немного отдышусь, а потом и поговорим…

***

Мигель проговорил с Долорес больше трех часов, и девушка с тревогой и нескрываемым интересом выслушала все его версии по поводу Себастьяна Хосе Эстебана, но покинуть усадьбу отказалась наотрез.
– Доктор Фрейд – это, конечно, интересно, – покачала она головой, – но для меня Себастьян скорее защита, чем угроза. Или вы уже забыли, как он меня спас?
– Ничего я не забыл! – горячась, принялся объяснять Мигель. – Но я убежден, что Фрейд прав, и у Эстебана есть какая‑то сверхцель, и вы в ней – только средство! И не забудьте, что он все‑таки мужчина!
Долорес густо покраснела.
– Я не знаю, что вы имеете в виду, но Себастьяна я знаю с десяти лет, и ни разу – вы слышите? – ни разу он не повел себя не только недостойно, но даже навязчиво! Я его даже не вижу в последнее время! Просто знаю, что он здесь, и все!
– Это меня и беспокоит, – покачал головой Мигель. – У него определенно наступает какая‑то новая фаза, и вам здесь оставаться опасно.
– Это в городе мне опасно, – решительно покачала головой Долорес. – А здесь я дома. И вообще, хватит об этом! Беспокойтесь о ком‑нибудь другом! А я ваших сказок наслушалась!
– Я этим делом девятый год занимаюсь, – уже раздражаясь, начал Мигель, – и это не сказки, а вполне реальная угроза…
Долорес упрямо поджала губы:
– Извольте покинуть дом, сеньор Санчес.
Мигель яростно и недовольно цокнул языком, с трудом поднялся с газона, оглядел окружающий их со всех сторон сюрреалистический ландшафт и решительно покачал головой.
– Никуда я отсюда не уйду, сеньорита Долорес. Он, может, и сейчас за нами наблюдает… А потому делайте что хотите, а я вас одну с ним не оставлю.

***

Мигель беспокоился напрасно. О том, что полицейский нарушил все правила приличия и бесстыдно остался под одной крышей с юной незамужней сеньоритой Долорес, Себастьян не знал. Изрезанный многократно использованной и даже толком не отмытой от присохшей крови десятков других людей навахой, с жуткими гноящимися ранами, распухшим лицом и заплывшими глазами, он лежал на участке сеньора Пабло неподалеку от пруда, и впервые за много лет у него не было сил не то чтобы наблюдать за кем‑то – даже подняться.
Временами он видел старую сеньору Долорес, временами ему грезились круги бытия – точь‑в‑точь как на той картинке из господской Библии, а временами – созданный им сад.
Ему удалось практически все, и поэтому он улыбался. Его сад изумительным образом перекликался с идеей созданных господом девяти небесных сфер.
Первая, самая высокая, просторная и пока еще свободная сфера принадлежала самой прекрасной женщине дома – юной сеньорите Долорес.
Вторая, не менее красивая и значительная, заполненная розами сфера была занята старой сеньорой Долорес Эсперанса.
В третьей сфере любовалась печальными ирисами над прозрачным ручьем сеньора Тереса.
В четвертой среди маргариток, апельсиновых деревьев и ярких причудливых монстер наслаждалась покоем сеньора Лусия.
В пятой в окружении армии молодых оливковых деревьев и во главе своего немалого войска сидел старый полковник.
В шестой – лавровой, миндальной и тминной – отдыхал от трудов пышноусый и вальяжный капитан Гарсиа.
В седьмой, залитой солнцем, ждал, когда ему вернут его платаны, сеньор Сесил.
Восьмая – среди каскада великолепных, обсаженных магнолией и миндалем прудов, – как и первая, пока еще была пустой и только ждала, когда Себастьян сумеет встать на ноги, вытащит сеньора Пабло из бочки и вернет своему молодому господину то, что принадлежит ему по праву.
И только девятой райской сферы – для себя – Себастьян нигде не видел.
Себастьян старался этого не замечать, но, увы, не мог скрыть от себя того факта, что для него места в этом саду так и не создано. Он, казалось, знающий о людях все, так и не сумел познать самого себя.
А потом по всему его телу пошли багровые чирьи, и в грезах его начали появляться еще два покойника – лже‑Иисус Энрике и отец. Они плавали в глубоких дубовых бочках, медленно поводя руками и постоянно делая призывные жесты и показывая выбеленными винным спиртом пальцами в сторону третьей бочки. Намек был прозрачен: твоя сфера здесь, вместо Пабло. И тогда Себастьян начинал метаться и кричать, пытаясь вынырнуть из небытия, потому что даже телесная боль реальности не могла сравниться с этим потусторонним ужасом.
Впрочем, случались у Себастьяна и часы просветления, и, когда он выискивал в себе силы вынырнуть из небытия, чтобы напиться из пруда, его грезы на какое‑то время становились легкими и светлыми. И тогда он видел себя и сеньориту Долорес безо всякой одежды и в совершенном одиночестве и начинал догадываться, что им двоим и не суждено жить в четко поделенном на девять равных частей Эдеме, потому что господь назначил им, как некогда Адаму и Еве, быть посеянными в новую землю, чтобы начать новое человечество.
А потом кризис миновал, и Себастьян открыл глаза и увидел, что приближается осень – пора жатвы.
Он попытался встать, но тут же ткнулся лицом в землю: отвыкшее от движений тело его не слушалось. Он терпеливо дождался, когда подступившее головокружение пройдет, и на локтях, поминутно останавливаясь и давая себе отдых, пополз к ближайшему апельсиновому дереву – тело следовало накормить. И спустя три дня Себастьян настолько окреп, что сумел встать на ноги и с многократными остановками дойти до господского дома.
И вот здесь его ждало первое потрясение. Сеньорита Долорес сидела в глубоком кресле на террасе и смеялась – игриво и призывно. А рядом с ней, красиво облокотясь о перила, стоял все тот же однорукий полицейский.
Себастьян угрожающе зарычал и двинулся вперед, но в самый последний миг осознал, что сейчас полицейский, даже с одной рукой, сильнее, и, недовольно ворча, присел за кустом.
Сеньорита Долорес опять рассмеялась, и в груди Себастьяна болезненно кольнуло. Затем она легко поднялась с кресла, подошла к полицейскому, бережно коснулась рукой его плеча и что‑то тихо сказала. Тот кивнул, и они оба торжественно и одновременно легкомысленно спустились по ступенькам террасы и направились прямиком в сад.
Себастьян проводил их напряженным взглядом и задумчиво погладил ствол молодой вишни. Полицейского можно было бы и убить, но он уже понимал, что делать это прямо сейчас, на глазах сеньориты Долорес, он не станет. От него можно было избавиться и по‑другому.

***

Мигель начал ощущать присутствие Себастьяна только во второй половине августа. Он бы не взялся сказать ни где этот безумный садовник прятался прежде, ни на чем базируется его твердая уверенность, что теперь Себастьян здесь, в саду. Он просто чувствовал садовника – даже спиной.
Мигель тщательно проинструктировал вернувшуюся на днях из деревни Кармен, еще раз попытался убедить Долорес, почти перестал спать и ночи напролет, вооружившись купленной на черном рынке хорошей немецкой винтовкой, сидел у двери в спальню Долорес, прислушиваясь к малейшему шороху. Но даже днем он всей кожей ощущал исходящую от сада опасность.
А вот для Долорес опасности, казалось, даже не существовало. Едва проснувшись и позавтракав, она тащила Мигеля в сад и часами водила по «своей», как она выражалась, части сада, шумно высмеивая его полицейские страхи, громко призывая Себастьяна показаться и определенно получая наслаждение от затяжного заочного противостояния этих двух странных и одновременно таких милых мужчин.
Мигель крепился и наблюдал, а потом стал замечать в любимой части сада сеньориты Долорес явные следы присутствия садовника, и с ним произошел нервный срыв, от которого по всей коже пошли малиновые, свербящие пятна.
Понятно, что Долорес в очередной раз его высмеяла, но следы были не просто явными; они были демонстративными. Так, в течение одной ночи садовник пустил по голубому фиалковому полю, возле которого они сидели накануне, неровный ряд алых, похожих на капли крови дамасских роз. А на следующие сутки, также в течение одной ночи, сдвинул бегущую в зарослях миндаля тропу на полметра вправо, отчего ее изгиб стал чрезмерным и совершенно лишил Мигеля возможности видеть дальше пяти‑шести метров. Он буквально нависал над соперником, лишая его всякой уверенности даже в самом ближайшем будущем.
Мигель еще раз потребовал от Долорес благоразумия, еще раз получил резкий отказ и окончательно решил, что так дальше продолжаться не может.

***

В самом конце августа Себастьян окончательно решил, что так дальше продолжаться не может. Две недели подряд он старательно пытался восстановить понимание между садом и Долорес, но она – главный его цветок – уходила все дальше и дальше. Да, она пока еще не решалась покинуть родительский дом, но Себастьян всегда неплохо разбирался в лицах и уже видел, что Долорес меняется – стремительно и неотвратимо.
Еще пару недель назад она готова была часами сидеть возле фиалкового ручья, уставясь прекрасными печальными глазами в пространство перед собой, – практически готовая в любой миг слиться с придуманным и воплощенным специально для нее Эдемом. Но появился этот однорукий полицейский, и ее взгляд начал туманиться совсем иными грезами, смех стал игрив и призывен, а поступки – непредсказуемыми.
Тысячи и тысячи раз Себастьян видел то же самое в своем саду: стоит на неделю оставить росток без внимания, как он тут же начинает жить своей собственной жизнью, вопреки самым изощренным и дальновидным планам своего садовника.
И тогда Себастьян стал готовиться. Как и всякий садовник, он знал, что надо делать с яблоней, перепутавшей времена года и решившей зацвести в октябре.
Два дня он потратил только на то, чтобы выбрать нужное место в саду, и в конце концов остановился на выпирающей бугром веселенькой мавританской лужайке неподалеку от ручья и сбегающей вслед за ним по камням фиалковой россыпи. Полдня старательно, никуда не торопясь, он копал посадочную лунку, а потом долго и любовно полировал ее стенки кривым садовым ножом. И когда работа была практически закончена, вдруг осознал, что и рай, и ад – просто разные формы долгого вселенского сна.
Да, жизнь стремится к смерти, как лето стремится к зиме, но это вовсе не означает, что зима никогда не закончится. И бог, этот великий садовник, просто соберет свои семена – и плевелы, и зерна – в житницы, чтобы бережно сохранить их до следующей весны.
Эта догадка потрясла его до основания. С трудом дождавшись, когда бродящий вокруг дома с винтовкой наперевес полицейский в очередной раз скроется за углом, Себастьян быстро пробежал во флигель, нашел господскую Библию с гравюрами, еще раз внимательно ее просмотрел и зашелся от восторга.
Все было так. И Страшный суд уже вовсе не выглядел таким уж страшным, ибо что такое Страшный суд, как не сортировка семян по их весу и значению? И что такое Ад с его бесчисленными кругами, и Чистилище, и множество Райских небесных сфер – как не бескрайние закрома для объятых сном человеческих семян?
Только теперь он понял, что значит попрать смертию смерть.

***

Когда к вечеру на западе раскатисто громыхнуло и с неба упали первые капли дождя, Мигель решил, что должен наконец внести в их отношения ясность. Да, он понимал, что Долорес чувствует к нему то же самое, но, бог мой, как все было сложно!
Ей – девятнадцать, ему – тридцать четыре. Она молода и красива, он безрук и не слишком здоров. Она – единственная наследница всех земель семьи Эсперанса, а он – сын шахтера, потратившего все свои сбережения на то, чтобы сын выучился и стал человеком иного сорта.
Но дальше тянуть он уже не хотел.
Мигель еще раз глянул на заходящую с запада черную грозовую тучу, вздохнул, по привычке оглядел сад и вошел в дом. Поставил винтовку в угол и медленно поднялся по ступенькам на второй этаж. Некоторое время стоял возле двери, а потом поднял руку и постучал.
– Да, Мигель, войдите, – отозвалась она.
Мигель тяжело, полной грудью вдохнул… выдохнул и открыл дверь.
Долорес стояла возле окна, опершись на белый мраморный подоконник, и напряженно смотрела ему в глаза.
– Долорес…
– Да, Мигель…
Он попытался вспомнить все, что заготовил, но в голове было совершенно пусто – ни слова.
– Выходите за меня замуж, Долорес.
По ее щеке покатилась крупная слеза. Она порывисто вздохнула, как бы говоря «нет», тряхнула головой, а потом бросилась к Мигелю и, всхлипывая, прижалась к его груди.
– Давно бы так! Дурачок!

***

Мигель понимал, что не может до свадьбы привести ее в свой дом, – не так поймут, а потому предложил Долорес попроситься к донье Фелисидад; главное – не оставаться здесь. И Долорес разулыбалась и счастливо кивнула – теперь она была готова на все.
Сборы были недолгими. Долорес быстро и решительно собрала небольшой саквояж, сорвала календарный листок, счастливо и загадочно улыбаясь и как бы предлагая запомнить, показала Мигелю дату – 31 августа 1939 года – и сунула его вместо закладки меж страниц недочитанного романа.
А потом они выбежали во двор, открыли зонтик и под накрапывающим дождем почти бегом отправились в город. Стуча каблуками по мокрым доскам, перебежали через мост, весело и счастливо переглянулись, проходя мимо храма, а возле старой квартиры Мигеля еще раз переглянулись, и он не выдержал.
– Зайдем на минутку, – охрипшим от волнения голосом предложил он и уже под проливным дождем распахнул перед ней черную от старости, с остатками зеленой краски дверь. И здесь, в мгновенно обрушившейся на город темноте обхватил ее за талию, прижал к себе и чуть не заплакал от счастья.
– Боже! Как я тебя люблю! – целуя мокрое от капель дождя лицо, прошептал он.
– А сюда не зайдут? – озабоченно спросила она. – Ты прислугу‑то предупреди, чтобы домой шли…
– У меня нет прислуги… – счастливо пробормотал он, продолжая ее целовать, и вдруг словно протрезвел, – но хозяйку предупредить надо. Подожди, я сейчас…
Мигель бросился к окну, схватил керосиновую лампу, спички, разжег ее и распахнул протяжно заскрипевшие дверцы шкафа. Где‑то здесь у него лежали припрятанные на черный день несколько сотен песет – хозяйка любила, когда ей платили вперед. А он точно знал, что перевезет ее сюда в считаные дни, главное, чтобы падре Теодоро не возражал против этого скоропалительного решения.
– Я сейчас, Долорес, – изнемогая от желания бросить все и снова схватить ее за талию, пробормотал он, – я сейчас…
Нашел деньги, отдал лампу Долорес, не выдержал и снова поцеловал ее в мокрые, ароматные губы, застонал, бросился к двери, открыл, представил, как побежит через весь двор под таким ливнем, зажмурился от притворного ужаса, выскочил на улицу и тут же получил звенящий удар в лицо.
Он упал на спину. Попытался подняться, но его ударили еще раз, и почти оглохший Мигель отлетел к стене. В глазах все поплыло.
Мигель мотнул головой и перевалился на живот. Подтянул колени, уперся единственной рукой в скользкую, размокшую землю и тут же услышал крик.
– Долорес… – прохрипел он и поднял глаза. – Боже! Долорес…
Прямо напротив него с перекинутой через плечо бьющейся в истерике Долорес Эсперанса с лопатой в руке стоял садовник.
– Эс‑те‑бан… – выдавил Мигель. – Что ж… ты… делаешь, Эстебан?!
И тогда садовник поднял свою лопату и ударил его в третий раз.

***

Внезапное бегство главной и последней женщины дома Эсперанса было настолько наглым и вызывающим, что Себастьян впервые впал в настоящее неистовство. Багровый от ярости, он побежал домой, вытащил из‑под кровати все свои сокровища, вывалил их на пол и трясущимися руками нащупал шелковую косичку. Затем кинулся в господский дом и схватил оставленную полицейским винтовку, но в последний момент передумал и все‑таки взял привычную рукам садовую лопату.
Он не знал, где искать сбежавшую парочку, но верил, что бог поможет, и Всевышний помог. Ровно в тот миг, когда Себастьян пробегал мимо маленького неприметного дома, Мигель зажег керосиновую лампу, а потом достал что‑то из шкафа и подошел с лампой к невидимой до того Долорес.
Когда Себастьян увидел, как он ее целует, он был настолько взбешен, что по пути обратно в сад несколько раз останавливался и сбрасывал последнюю, самую главную божью жертву в грязь и тряс перед ее мокрым от слез и дождя лицом большим твердым, как дерево, пальцем.
– Не‑е‑е!!! До‑оэ‑эс! Пу‑охо!
Но Долорес будто не понимала, что все кончилось. Она визжала, царапалась, яростно орала, что он забыл свое место, и тогда садовник остановился и, возмущенно всхрапывая и сопя, принялся срывать с нее вычурную господскую одежду – единственное, что еще напоминало о том, что они – не ровня.
И только когда он бросил ее, грязную, мокрую и совершенно голую, возле молодого апельсинового дерева прямо посреди господского двора, завернул руки за ствол и стянул их черной шелковой удавкой, сеньорита Эсперанса стихла и поникла.
Себастьян обошел ее кругом, встал на колени, заглянул в бледное от ужаса лицо и сделал то, что давно хотел сделать, – потрогал.
Он потрогал ее всю. Мокрые, почему‑то пахнущие цветами волосы, ровный лоб, красиво вздернутые брови и мохнатые ресницы, гладкую щеку, скользкую упругую грудь, мягкий живот и даже то, горячее и влажное, что было внизу…
Долорес истерично рассмеялась, и Себастьян вдруг словно провалился в яму; он вспомнил, кто смеялся точно так же и почему этот смех означает смерть. Потому что так же перед смертью смеялась его мать – прямо в лицо отцу.
Себастьян встряхнул головой и поднялся с колен. Он очень хотел быть с ней как с женщиной, наверное, как и полицейский. Они оба хотели посеять свое семя, и им обоим нужна была для этого Долорес. Но Себастьян был умнее; он знал, что не имеет права потакать легкомысленной жизни перед лицом грядущей вселенской зимы. То, что он посеет, должно быть вечным.

***

Мигель не знал, сколько пролежал без сознания – минуту, две или десять, но одно он знал точно: времени терять нельзя. С трудом поднявшись на ноги, он, как мог быстро, задыхаясь от переполнившей голову боли, побежал вдоль залитой дождем улицы, вывернул к площади и, не обращая внимания на оторопевшего часового, замолотил кулаками в дверь военной комендатуры.
– Дельгадо! Дайте мне Дельгадо!
Его тут же ударили прикладом в голову, затем из дверей выскочили караульные, подхватили, понесли его, бросили на пол, стали о чем‑то спрашивать, но очумевший, совершенно невменяемый от боли, окровавленный Мигель твердил только одно:
– Нужна войсковая операция… срочно привезите Дельгадо!

***

Себастьян хотел все сделать по правилам, может быть, впервые в жизни. Он сходил во флигель, снял с полки свою любимую Библию и открыл на странице, где Авраам приносит в жертву сына своего Исаака, старательно запомнил, как именно уложены камни жертвенника, поставил книгу на место и только после этого обильно полил флигель, а затем и деревянную террасу господского дома керосином и бросил спичку. Он знал, что в раю этот дом будет уже не нужен, как не нужны будут одежда и обувь, Библии и посуда и все остальное, – все, что понадобится, даст господь.
Затем он вернулся к Долорес, и она так и стояла на коленях спиной к дереву и, подняв глаза к черному небу, молилась. Себастьян удовлетворенно мурлыкнул, погладил ее по голове, обошел со спины и бережно развязал стягивающую кисти шелковую косичку. Долорес и так была напугана, и пугать ее еще больше он не хотел. Поднял и поставил освещенную заревом начинающегося пожара мокрую, голую, трясущуюся жертву божью на ноги, увидел, что сама она не дойдет, и снова взвалил ее на плечи. До места вечного успокоения было совсем близко.
Полковнику Дельгадо все‑таки позвонили прямо домой. Узнав, что садовник похитил сеньориту Эсперанса, Диего несколько секунд приходил в себя, а потом приказал поднять обе стоящие в городе роты по тревоге и до тех пор, пока он не приедет, передать все текущее управление над войсками лейтенанту Санчесу.
Офицеры недоуменно переглянулись, но возражать не посмели, и солдат в считаные минуты выгнали из казарм под проливной дождь, погрузили в мигом подошедшие грузовики, и только у полыхающего дома семьи Эсперанса наспех перемотанный бинтами Мигель вышел вперед и объяснил задачу.
– Преступник может быть вооружен холодным оружием! – хрипло кричал он, пытаясь пересилить шум дождя. – Но ваша цель – не он! Ваша цель – спасти захваченную им девушку! А потому прочесать все! Каждый метр! Всем понятно?!
– Так точно! – рявкнули три сотни голосов.
– Господа офицеры, прошу принять управление! – взмахнул рукой Мигель, развернулся и бегом помчался в сад. Он еще надеялся успеть.

***

Когда Себастьян увидел с холма подъехавшие к усадьбе ярко освещенные пожаром армейские машины, жертвенник над посадочной лункой был практически готов. Сквозь шум внезапно ослабевшего дождя послышались резкие, отчетливые команды, покорно опустившая голову Долорес встрепенулась и попыталась вскочить, но ноги ее не держали.
Себастьян недовольно заворчал и придержал девушку за голову: райский сад должен был получить это семечко, несмотря ни на что. Он достал из‑за пазухи и зажал в зубах сплетенную из черного шелкового платья покойной сеньоры Долорес косичку, подхватил сеньориту под грудь и под живот и, уподобляясь праведному Аврааму, аккуратно уложил жертву на ровную поверхность жертвенника лицом вниз. Завел руки плачущей сеньориты за спину и затянул их удавкой, притянул к связанным кистям одну ногу, затем вторую, привязал их за щиколотки и неторопливо достал из кармана штанов кривой садовый нож.
– Стой, Себастьян! – заорали из кустов. – Эстебан, стой!
Себастьян приставил нож к горлу сеньориты Долорес и замер.
На поляну вывалился ободранный, окровавленный Мигель и едва поспевающие за ним двое… трое… четверо солдат.
– Подожди, Эстебан! – выставил руку вперед Мигель. – Не надо! Она должна жить!
Себастьян мудро улыбнулся и придавил теплый затылок сеньориты книзу. Он знал, что завершит начатое.
– Отдай ее мне! – сделал осторожный шаг вперед Мигель. – Пожалуйста! Зачем тебе ее смерть?!
Себастьян снова улыбнулся и прижал кривой садовый нож к артерии сеньориты. Этот полицейский был удивительно глуп; он не понимал, какое счастье умереть вот так, быстро и легко, не дожидаясь обещанных Библией всадников.
– Возьми мою жизнь! – сделал еще один шаг вперед Мигель. – Только отпусти ее!
Себастьян насторожился. Привыкший слушать, он уже слышал дыхание сотен человек, стремительно приближающихся к поляне. И в тот самый миг, когда раздались первые выстрелы, – сначала слева, а затем и справа, а Мигель и стоящий к нему ближе остальных солдат охнули и покатились в мокрую траву, он сделал режущее движение ножом и сбросил скользкое, горячее, бьющееся в агонии тело в яму.

***

Он ушел без особого труда. Нырнул в ближайшие заросли колючей лианы и вмиг растворился в темноте. Поднялся на холм над усадьбой и долго смотрел на догорающий дом Эсперанса и слушал беспорядочную стрельбу возбужденных солдат.
Только теперь, когда он исполнил обет перед богом, а конец света мог начаться, Всевышний открыл ему глаза, и Себастьян осознал, почему в этом огромном саду для него так и не нашлось своего, специально отведенного места.
Его творение – целиком – и было его местом. И как мир – это зеркало создавшего его бога, так и этот сад – его собственное зеркало, в которое можно смотреться, как в свою душу. И куда бы он ни пошел и что бы ни делал, все, к чему он прикоснется, будет нести его отпечаток до самого конца света – когда бы он ни наступил. Весь мир был его садом.
Себастьян засмеялся, повернулся и пошел на север. Теперь он был свободен.

***

Когда полковник Дельгадо прибыл в усадьбу семьи Эсперанса, она уже догорала, а над Мигелем вовсю хлопотал старый местный врач сеньор Анхелио Рамирес.
– Как он? – подошел Диего Дельгадо.
– Два пулевых ранения в легких, – коротко ответил врач. – Но, я думаю, выкарабкается.
– А девушка?
Сеньор Анхелио скорбно покачал головой.
Диего Дельгадо вздохнул, подошел к недвижному телу бывшего друга и наклонился над самым лицом.
– Я его поймаю. Вот увидишь. Завтра же. Я тебе клянусь.
Диего еще не знал, что уже этой ночью, 1 сентября 1939 года, войска Адолфо Хитлера перейдут границу Польши и начнется так долго ожидаемый садовником конец света. И он, полковник Диего Дельгадо, будет занят решением совсем других задач, на фоне которых отдельная гибель отдельного семейства будет казаться мелкой и незначительной.
Он еще не знал, что спустя каких‑то полгода лично поддержит начатый алькальдом шумный политический процесс, в результате которого бывший начальник республиканской полиции Мигель Санчес будет обвинен в организации незаконных реквизиций, а заодно, когда суду представят расписку в получении мешка бобов, в поддержке незаконных воинских формирований и получит пятнадцать лет каторги.
Здесь никто не знал, что исчезнувший Себастьян Хосе Эстебан объявится в 1941 году в Германии и будет удобрять бескрайние поля Третьего рейха пеплом, помогая создать действительно вселенский Эдем.
Ни у кого и в мыслях не было, что спустя всего шесть лет вечно холостые дружки Пабло Эсперанса понизят уровень спирта во всех трех бочках до высоты пробок и обнаружат их жуткое содержимое. И с этого начнется новое расследование, которое и приведет к поискам и эксгумации трупов всей семьи Эсперанса.
И тем более никто и предположить не мог, что в 1954 году однорукий, почти безумный пятидесятилетний старик все‑таки вернется с каторги и до конца своих дней будет жить в хибаре клана садовников Эстебан, надеясь дождаться, когда Себастьян Хосе завершит свою миссию и вернется туда, откуда начал.

Содержание

Часть I……………..
Часть II…………….
Часть III…………….
Часть IV…………….
Часть V……………..
Часть VI…………….

МОСКВА, "ЭКСМО", 2006 
Перевод с испанского А. Степаненко  Оформление серии художника А. Саукова 

Кортес Р.
К 66 Садовник: Роман / Пер. с исп. А. Степаненко. – М.:
Изд‑во Эксмо, 2006. – 384 с.
ISBN 5‑699‑14604‑0